Страница 26 из 41
По теории Ньютона, сила гравитации распространяется мгновенно, а по теории Эйнштейна — со скоростью света. «Однако до настоящего времени, — подчеркнул Сергей Копейкин, — никто не измерил этот показатель». Российский астроном М. Прохоров из ГАИШ так прокомментировал разницу между этими воззрениями: «Если бы Солнце мгновенно исчезло, то, по ньютоновской теории, Земля в тот же миг покинула бы свою орбиту, а, согласно общей теории относительности Эйнштейна, около восьми минут в ее движении не происходило бы никаких изменений».
У Копейкина и Фомалона все получилось почти по Эйнштейну. Скорость гравитации оказалась примерно равной 0,95 скорости света. «Главной нашей целью было доказать, что эта скорость ограничена и не превышает, например, скорость света более чем в два раза, но мы достигли даже лучшего результата, чем ожидали», — признался Эд Фомалон.
Впрочем, ряд ученых не согласны с интерпретацией результатов данного эксперимента. По их мнению, Копейкин и Фомалон при выбранном ими методе не могли измерять скорость гравитации. Так, японский физик Хидэки Асада считает, что ученые, сами того не подозревая, измерили скорость света, а не гравитации. Что ж, исследования, очевидно, продолжатся.
Валерия Шубина
Фрагмент триумфального шествия
Оформлено стаффажами В. Бреля
Показывая свои работы, Виктор Брель любит выглядеть им под стать. Можно назвать это «подурачиться», а можно — задать тон, обозначить условность момента. Например, он не остановится перед тем, чтобы надеть на себя лихой головной убор с витыми рогами... Впрочем, версий иронической самооценки может быть много — от самой банальной до самой неожиданной. С одинаковым успехом эти версии могут олицетворять и Пигмалион, и Коппелиус, и папа Карло. Но если вспомнить, что в позднее Средневековье похожий головной убор красовался на персонах, которым по замыслу художника полагалось искушать святых, то можно назвать жест Виктора Бреля данью мистериям.
Так и сейчас перед телекамерой «Артпанорамы» оба — и ведущий Борис Жутовский, и представляемый автор Виктор Брель — нахлобучили на себя видавшие вилы шлемы, как бы околпачили себя ими и предложили маленький театр своего разговора.
Оба напоминали шутников, которые на минутку решили сделаться детьми. Понятно, речь шла о юморе. Но так, чтобы предлагаемые работы говорили за себя сами и создавали ощущение затейности происходящего. Просится слово « карнавал ьность», но для него в зрелище не хватало какого-нибудь атласного носка крошечной ножки или краешка веера, или чего-то другого в том же роде. Потому карнавальность остается за кадром.
Если развивать тему рогов, то есть самоиронии, то она далеко заведет. В конечной точке видится фольклорный источник, на подступах к нему — Иванушки-дурачки, скоморохи, шуты гороховые... Замечательный Панург Рабле — из той же породы. Если обратиться к теме затерянных предметов и лабиринтов, из которых Виктор Брель составляет свои композиции, то она приведет к эксцентрике, расфокусированию пафосного образа, еще недавно значимого.
Потом шлемы сняли, и то, что было серьезного, начало обнаруживать себя в словах самого автора. Свой жанр Виктор Брель определяет как стаффаж, поясняя, что это деталь в пейзаже, нечто на заднем плане. Ну, может быть, не знаю... Наверное, это то, что в театре называется характерная роль, в литературе — второе, не главное лицо, которое Герцен назвал «эксцентрической жизнью». Этот же умный и ставший ныне непопулярным автор заметил, что «эксцентрическая жизнь» может дать больше отгадок и вопросов, чем любой герой романа. Лучше не скажешь. Дело не в названии. Если стаффажу и суждено вырваться из традиции, то разве когда пейзажем будет сам Брель. Но Брель не похож на пейзаж, хотя рельеф его внешности очень затейлив и колоритен, а личность равнинна и широка для обозрения. Трудно уловить в этом феномене ведущую ноту. Наверно, она — в братском духе по отношению к жизни и к людям, в некоторой графичности поведения.
Бреля мало смотреть, его надо знать. Это человек братства со всеми вытекающими отсюда представлениями о долге, товариществе, профессионализме. Но зрителю, чуждому миру эксцентрики, его работы могут ничего не сказать, потому что надо быть немножко Брелем, чтобы понять интуитивные порывы, воплощенные рационально. Вне смысла, сами по себе, с точки зрения красоты, они не прочитываются: экстравагантность часто лезет на первый план и сбивает смотрящего с толку. Собственно, этим она спасает от занудства явную философичность самих работ, зато иногда вредит красоте. И тогда кажется, что как в человеке в Бреле затерялся немец, и в этих вещах он дает о себе знать. С другой стороны, экстравагантность будит его заводную фантазию и толкает к импровизации. Тогда- то и начинается пересмотр в иерархии смыслов, в композицию идет все, что автор считает нужным, в том числе и предметы, которые еще вчера валялись на помойке. В конце концов, и великий Гауди рыскал по городу, собирая бутылки, чтобы их осколками облицевать свой гениальный собор. Что из этого получилось, известно: Гауди попал под трамвай, собор остался недостроенным, зато в истории архитектуры, а также в списках святых появилось еще одно замечательное имя.
Хорошо, что синдром Гйуди больше самого Гауди. Он был присущ и великому Репину, когда, прогуливаясь по своему саду, художник останавливался у снега, помеченного собаками, чтобы полюбоваться великолепным желтым цветом. Корней Чуковский пишет, как однажды они с Репиным задержались возле такого пятна, Чуковскому стало неловко, и он начал затирать снег ногой, но Репин одернул его: ни в коем случае! Этим синдромом был болен и Параджанов, искавший красоту даже в отхожем месте. Как показывает практика, традиция — штука упрямая, однако не безнадежная. Она тоже склонна меняться. Даже такая безусловная фигура, как Вергилий, прежде чем стать дантовым и отправиться по небу, достаточно повисел в коробе на всеобщее посмешише. Но явился Данте и навсегда избавил незадачливого любовника средневековых легенд от шуток дочери императора. Начиная с «Божественной комедии» Вергилий больше не повисает в коробе ни под чьими окнами, его больше никто не обманывает.
Выражение сакрального через антисакральное и наоборот — если не открытие XX века, то его кредо. Более того — мода! На пути его триумфального шествия и видится творчество Виктора Бреля. Однако дело не в шествии и даже не в традиции, а в том, что над ними, то есть в нерукотворности. В том, чтобы вознестись до нее. А дальше? Дальше доискаться до вселенского шепота, который был прежде губ.
Какие бывают музеи
Каких только музеев нет на свете! Один из самых необычных находится в Бостоне и называется музей грязи. В понятие «грязь» входит все, что только можно найти на земле: пыль, песок, мусор, почва. Именно самые разные образцы почвы и стали основными экспонатами музея. Идея собрать такие нетрадиционные экспонаты пришла в голову Гленна Йохансона, куратора этого музея, во время автомобильного путешествия из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас. Вместо того чтобы покупать банальные сувениры, он решил коллекционировать самое характерное для каждого из увиденных мест, а, точнее, почву. Сегодня в музее уже более трехсот экземпляров. Каждый из них находится в специальной стеклянной баночке с табличкой.