Страница 14 из 41
Но есть и другой, более спорый способ технической реализации, точнее, совершенной имитации бессмертия — создание виртуальной реальности. Если кибернетика сумеет воспроизвести все миры, какие человек сможет помыслить, отобразив любой из них внутрь его капсулы, то заключенный в нее человек сможет испытать все, что подобает переживать человеку бессмертному. Чтобы попасть в подобный мир ненадолго, достаточно смежить веки. Но фантоматика сделает грезы коллективными и не зависимыми от вашей воли — скажем, от усилий проснуться.
Что такое «виртуальная реальность» сегодня? Вы надеваете непрозрачные очки, на внутреннюю поверхность которых проецируются картинки, не отличимые от тех, какие поставляет обычное зрение. Тем самым вам подменяют глаза. Или надеваете шлем, заменяющий вам слух и зрение. Существуют интерактивные перчатки, имитирующие осязание, и, наконец, скафандры, полностью изолирующие от окружающей среды и имитирующие любую иную. Связь с ней может стать двусторонней, интерактивной — вы вправе материализовать свои видения. Можете пригласить в них приятеля. Словом, можно создать иллюзорный мир, чувственно неотличимый от подлинного. Сотворение подобных миров входит в таинственный замысел Конструктора, блистательно набросанный Лемом в «Сумме технологии».
Не означает ли это прежде всего, что чувства не гарантируют нам подлинности нашего мира и что доступ к подлиннику можно получить только «сверхчувственным» способом? Концепт виртуальной реальности — это технический аналог физической относительности.
В XVII веке здравомыслившие люди выдвигали против принципа относительности возражение «от жизни». Вот вы, сударь, учите, что прямолинейное движение и покой неразличимы. Допустим, я сижу на скамье, а вы, весь в поту, задыхаясь, ко мне подбегаете. Неужто вам действительно безразлично, кто из нас двоих движется?
Техника и позволяет нам получать впечатления, не добывая их собственным телом. Двигаться, не двигаясь. Сплавлять истинную действительность с кажущейся. Чтобы попасть из А в Б, вы садитесь в поезд. Проходит некоторое время, и вы, сидя на одном месте, оказываетесь в другом. Ваше перемешение эквивалентно некоторой сумме изменений в окрестностях. Озирая их, вы воспринимаете свое перемещение как непрерывную трансформацию вещей, какую вам показывают. Был один мир, стал другой. Но в принципе перемещение можно исключить, если искусственно воссоздать все сопутствующие ему изменения окрестного мира — картин за окном, толчков, дорожного шума. Воспроизводимость всех ваших ощущений — вопрос только техники. Искусства, подобного простому житейскому обману: вам показывают в нужный момент не тот документ или не то выражение лица.
Нечто подобное имел в виду В. Набоков, обсуждая проблемы литературного перевода: переложить на другой язык факт поэзии — все равно, как подсунуть человеку при пробуждении другой мир. По сути, замечает Набоков, наша уверенность в аутентичности вновь обретенного мира покоится лишь на технической сложности, а не на принципиальной невозможности такой подмены. Но отрицать теоретическую возможность полного пересоздания вашей реальности значило бы отрицать всемогущество творца (или техники). Существует немало теологических теорий — некоторые из них даже смыкаются с физическими, — у тверждающих, что каждое мгновение мир создается заново.
Виртуальность природы остро переживается современной физикой. «Я не понимаю, — признается Р. Фейнман, — почему правильные законы физики допускают такое огромное количество разных формулировок». Возможны, например, три эквивалентные формулировки закона тяготения: силовая, полевая и экстремальная. «Если нам говорят, что в Природе должна господствовать причинность, вы можете взять ньютонову формулировку; если настаивают, что природа должна обладать свойствами локальности, — к вашим услугам вторая формулировка, если же вас уверили, что Природу нужно описывать при помощи принципа максимума - берите третью». «Сточки зрения математической все три формулировки — ньютонова, локально полевая и принцип максимума — приводят к совершенно одинаковым последствиям. В научном смысле они совершенно эквивалентны. Нет такого опыта, который позволил бы сделать этот выбор, потому что все следствия одинаковы. Но психологически они различны». Значит, из одной физической Вселенной можно извлечь множество эквивалентных ей психических.
Всякая определенная реальность — лишь вырезка из виртуальной. Реальность настолько всесвязна, что допускает множество правильных — одинаково совместимых с опытом — отражений. А используемый при этом математический формализм выполняет роль символической формы (идеологии): он психологически нагружен, потому что всякий язык снабжен собственной метафизикой.
Декарт первым описал механический мир, чувственно неотличимый от нашего. Приняв его за основу, мы получили современную физику с ее техникой. Так что первым апологетом и творцом виртуальности был виртуоз Картезий.
И тот же доступ к виртуальной реальности открыло изобретение центральной перспективы — метода создания красочной плоскости, создающей в глазу такое же впечатление, как и объемное тело. Укоряя перспективу за то, что она обманывает глаз, порождая восприятие без объекта, в науке Декарт сам следовал этому методу. И возникает вопрос: почему развитие искусства, как и науки, приняло со времен Возрождения именно это стратегическое направление — разработку средств создания тотальной иллюзии?
Сходятся две совершенно различные стратегии освоения мира. Первая (научная) — это развитие технических средств фактографии, восприятия действительности во всей ее полноте.
Это создание микроскопа, телескопа и тысяч других научных приборов, каждый из которых, изощряя чувствительность глаза, слуха и осязания, снимает ограничения на восприимчивость и вездесущесть духа. Это орудия познания: точность отражения реальности — технический критерий их качества.
Вторая (художественная) — это развитие средств для материализации представлений, позволяющей вырваться за пределы эмпирии. Такова прежде всего так называемая реалистическая живопись, перерастающая в фотографию, в реалистический театр, в кинематограф и телевидение. Рядом с технологией познания, выявляющей закон наличного мира, развивается технология грез, игнорирующая этот закон. Линии науки и искусства, соперничающие во всем ином, тут таинственно сходятся. Не потому ли, что любая технология есть, по сути, прекрасная греза?
Теперь нам показывают заведомо ложную реальность. Во имя чего? Если я, физически пребывая в точке А пространственно-временного континуума, ощущаю то, что происходит в его точке Б, то есть психически присутствую там, где отсутствую физически, мой мир оказывается вымышленным кем-то другим.
Культура всегда была чем-то вроде скафандра, какой можно улучшать, но не менять по произволу. Надевание такого скафандра — инициация, крещение, посвящение — акт однократный. Здесь же нам предлагается менять чувственные миры, как перчатки. Практически это имитатор бессмертия — генератор потусторонней реальности.
На нынешний день просматриваются лишь два способа технически обеспечить «вечную жизнь». Первый — это посмертно сохранить нетленными тела высокоценных клиентов в расчете на будущие времена, когда изыщутся средства их полного оживления: отправить их в будущее, как мамонтов в леднике. Второй — это создание либо искусственного человека, либо искусственного мира — полноценной виртуальной реальности. Какая-то из двух половинок совершенной реальности должна стать искусственной.
Быть всегда — значит побывать всем: матросом, космонавтом, плотогоном, композитором и т.д., и т.д. Более того — птицей, звездой, волной — пережить мир изнутри каждой его точки. Быть всем, оставаясь собой. Если это возможно, то возможно и бессмертие. Заявку на подобный туризм удовлетворяет техническая виртуальность. Зачем это нужно? Не затем ли, чтобы, испытав все мыслимые миры, экспериментально убедиться в справедливости аргумента Плотина против гностиков? Философ обращал их внимание на то, что ни в каком ином мире, отличном от нашего, свет не может быть еще светлее, тень — тенистее, цвет — цветистее. И поэтому он, наш наличный мир, вполне совершенен.