Страница 26 из 37
Таким образом, независимо от того, идет ли речь о религиозности образованных классов или вере простого народа, можно еще раз констатировать, что исторический фон секуляризации и одновременно одна из ее причин – бюрократизация, формализация церковной жизни и церковного сознания в синодальную эпоху. Рождается теплохладное отношение к вере, вечным спутником которого является «притупление религиозной прозорливости», расшатывание религиозной жизни, равнодушие, язычество. «Христианству всерьез» противостояло христианство как красочный фон государственного дела, а спасение воспринималось как нечто абстрактно-отдаленное, что может быть получено «задешево», достаточно «заявить, что ты готов принять несколько утверждений относительно Бога, человека, греха, спасения, Церкви»[164].
Именно поэтому, как замечает тот же С. И. Фудель, одна из основных коллизий романа «Идиот» заключается в том, что подавляющее большинство «православного русского общества» настолько потеряло представление об истинном христианстве, его святости и любви, что любящий святой (Мышкин) может восприниматься им только как идиот или Иванушка-дурачок[165]. И именно поэтому С. Н. Булгаков указывает, что такое состояние образованного русского общества стало одной из причин расхождения Л. Н. Толстого с Церковью: писатель оттолкнулся не только от Церкви, но и от нецерковности русской жизни[166]. Фактически о том же говорит и архим. Антоний (Храповицкий) еще в 1891 г.: мы обвиняем писателя за извращение православного вероучения, но сумели ли мы показать ему всю глубину и правду этого учения?[167]
Таким образом, можно сделать вывод, что явление, которое выше было названо «синодальным типом благочестия», было теснейшим образом связано с религиозным кризисом русского общества. В чем же конкретно заключался этот кризис, каковы его признаки и проявления в русской жизни и на русской почве? Можно ли его сводить только к неверию или он имел более важные симптомы? Рассмотрение этого вопроса имеет свои выраженные методологические особенности, о которых речь пойдет ниже.
Анализ понятия «религиозный кризис» объективно связан с серьезной методологической сложностью. Когда в социальных науках речь идет о кризисе, предполагается наличие некоторого эталона (нормы), по сравнению с которым изучаемые явления имеют аномальный характер и могут интерпретироваться как критические. Именно в этом смысле употребляются понятия «политический кризис», «экономический кризис», «дипломатический кризис», «военный кризис», которые давно вошли даже в обывательский обиход. При констатации, например, наличия экономического кризиса предполагается, что существуют некоторые объективные показатели экономического состояния общества, которые не только позволяют в определенный момент времени зафиксировать отступление от заданной нормы, но также свидетельствуют о близости экономической катастрофы, ставят общество на грань экономического коллапса, возможно, социальной или гуманитарной трагедии.
Таким образом, учитывая этимологию слова «кризис» (греческий глагол «Kpivw» означает «сужу»), можно констатировать, что кризисные явления в культуре – это такие явления, которые сигнализируют об отступлении от некоей нормы и свидетельствуют о некоем итоге развития, переломе, высшем напряжении.
Но кризис имеет и другой важный признак: в кризисных ситуациях выступают скрытые силы, некие резервы, использование или неиспользование которых приводит либо к обновлению, либо к смерти, катастрофе. Другими словами, кризис культуры – это всегда некоторая задача, которая должна быть разрешена и неразрешение которой чревато самыми тяжелыми последствиями[168].
Ситуация существенно усложняется, когда речь заходит о кризисе религиозном. Дело в том, что абсолютная норма религиозной жизни для каждого отдельного человека определяется его конфессиональной принадлежностью и никак не может регулироваться внешним образом, например государственной политикой. Если последствия экономического кризиса ощущаются каждым, религиозный кризис касается каждого конкретно в совершенно уникальной форме и имеет свои индивидуальные особенности[169].
Тем не менее замечание о существовании некоей нормы и отклонений от нее позволяет, как нам представляется, продвинуться методологически и в случае с анализом понятия «религиозный кризис».
Известно, что в любой культуре можно выделить два типа базовых параметров: константы культуры и релятивные понятия. Культурные константы, так, как они определены в этнопсихологии, – это постоянные принципы, «призма, сквозь которую человек смотрит на мир, в котором должен действовать, основные парадигмы, определяющие возможность и условия действия человека в мире, вокруг которых выстраивается в его сознании вся структура бытия»[170]. Во вводной статье к сборнику докладов, посвященных проблеме модификации констант культуры в России, Б. Менгель указывает: «Под “культурными константами” здесь понимаются концепты, установки, взгляды и оценки, которые обладают широкой релевантностью по отношению к разнообразным ключевым социальным и жизненным сферам»[171] [172].
Использование этого понятия позволяет утверждать, что в любой исторически локализованный промежуток времени можно указать на некий набор базовых принципов, которые определяют менталитет обширных социальных групп и обладают определенной стабильностью по отношению к «внешним» факторам (политическим, экономическим и т. д.). Культурные константы передаются от поколения к поколению, меняя свое внешнее обличье, но в целом сохраняя неизменным содержание. Наоборот, релятивные величины более подвержены изменению под влиянием исторических факторов.
Исходя из сказанного выше, можно определить религиозный кризис как ситуацию, когда восприятие констант культуры, связанных с религиозной сферой, претерпевает значительную трансформацию?. Реальные религиозные проблемы представителей данного поколения не могут найти разрешение в старой системе ценностей, таким образом, возникает необходимость конструирования новой системы ценностей.
Указанный процесс можно более подробно описать следующим образом.
1. Религиозные константы перестают восприниматься именно как константы.
2. Константная зона сокращается, зона релятивная расширяется. В частности, это относится к утверждению о религиозной значимости данных зон: значимость константной зоны в восприятии имеет тенденцию к уменьшению, значимость зоны релятивности, наоборот, возрастает.
3. Границы между константной зоной, релятивной зоной и внешней зоной имеют тенденцию к размыванию.
Применяя указанную схему к ситуации к России XIX в., мы должны иметь ответ на следующие два вопроса:
– По каким признакам мы можем судить о трансформации восприятия констант во второй половине XIX в.? Другими словами, какие именно явления позволяют говорить о наличии в России религиозного кризиса в указанное время?
– Как кризисные явления, т. е. изменение в восприятии констант, нашло отражение в аналитических работах представителей различных русских общественных групп? Другими словами, какие именно признаки кризиса они выделяли?
Вопрос, с которого следует начинать при попытке анализировать религиозное состояние русского общества второй половины XIX в., был сформулирован еще героями Ф. М. Достоевского: како веруеши или вообще не веруеши? Другими словами, как и во что верил русский человек?
164
Антоний (Блум), митр. Труды. Кн. вторая. М., 2007. С. 726.
165
См.: Фудель С. И. Наследство Достоевского. М., 1998. С. 107.
166
См.: Булгаков С. Н. Л. Н. Толстой // Русские мыслители о Льве Толстом: Сборник статей. Ясная Поляна, 2002.С. 297–298. Впрочем, мысль С. Н. Булгакова нельзя назвать совершенно оригинальной, ибо в одной из своих статей еще в 1868 г. И. С. Аксаков провозгласил, что в России большая часть нигилистических явлений является не более чем протестом, выраженным, как и на Западе, в форме безверия, вызванного «маловерием и грубым насилием официальных представителей и наставников церковных, посягательствами на свободу человеческого духа, неподвижностью мысли, презрением к новейшим запросам человеческого разума» (АксаковИ. С. Сочинения. Т. 4: Общественные вопросы по церковным делам. С. 156).
167
Антоний (Храповицкий), архим. Беседы о превосходстве православного понимания Евангелия сравнительно с учением Л. Н. Толстого. СПб., 1891. С. 47.
168
См.: Ильин И. А. Кризис безбожия. М., 2005. С. 56.
169
В связи с этим заметим, что начиная с определенного времени законодательства демократических государств содержат в себе не только нормы, регулирующие религиозную жизнь своих граждан, но и юридическую норму не верить ни во что. Очень характерно, что русское законодательство до Февральской революции 1917 г. такой нормы не содержало, оно не предусматривало внерелигиозного состояния. Это обстоятельство, как нам представляется, и дает нам ключ к пониманию смысла религиозного кризиса в России в XIX в.
170
См. подробнее: Лурье С. В. Культурные константы, обобщенный сценарий и функционирование социокультурных систем // URL: http://svlourie.narod.ru/ CultConsts.htm [18.10.2009].
171
Menzel B. (Hrsg.) Kulturelle Konstanten Russlands im Wandel. Zur Situation der russischen Kultur heute / Dokumente und Analysen zur russischen und sowjeti-schen Kultur. Band 28. Herausgegeben von K. Eimermacher und K. Waschik. Bochum; Freiburg. 2004. S. III.
172
К числу констант, связанных с религиозным опытом, следуя Ю. С. Степанову, можно отнести «веру», «совесть», «нравственный закон», «мораль», «вечное, вечность», «святое и скверна», «святые и праведники», «грех» (см.: СтепановЮ. С. Константы: словарь русской культуры. М., 2004. С. 402, 770, 846, 865, 874, 910). Безусловно, перечисленными понятиями указанный список ограничить невозможно.