Страница 71 из 108
— Да брось, Гирхай, — тяжело вздохнул господин Алаглани. — Сам видишь, он всё равно не скажет. Одно слово — минерал непонятной природы.
— Природа моя совсем даже понятная, — возразил я, убирая штучку от любопытных глаз. — Природа моя хочет жрать и спать. Сейчас, госпожа моя, помогу вам с готовкой управиться, и накроем. Хотя… они ж всю посуду переколотили.
— Есть запасная, — усмехнулся господин Алаглани. — Постой! — он подтянул меня к себе, положил левую руку на лоб, а двумя пальцами правой слегка сжал моё запястье. — Да ты горишь весь. Снежная лихорадка, видимо. Ну-ка…
Он легко, словно куклу, поднял меня на руки и понёс в комнату, где ночью спал Илагай.
— Это вы что? Это зачем? — возмущался я, но господин, не слушая моих криков, положил меня на кровать, быстро и деловито раздел, накрыл толстой медвежьей шкурой.
— Сейчас выпьешь настой желтоголовика, потом я разотру тебя барсучьим салом, — строго сказал он. — К вечеру, как проснёшься, стакан крепкого вина и отвар длинношипа. Утром станет полегче.
— Да я отлично себя чувствую! — заявил я, пытаясь поднять непослушную голову. — Я вполне могу работать!
— Тут и без тебя есть кому работать! — заявил он.
— И кому же? — хмыкнул я. — Принцессе? Или пресветлому князю? Им же невместно!
— Понял? — коротко спросил он.
— Понял, — кивнул я.
— Давно?
— Вчера.
Хотя вчера только то и случилось, что давние мои догадки сделались твёрдо установленным.
— Ладно, потом поговорим, — сказал он и вышел.
И тут же, легка на помине, появилась госпожа Хаидайи. Присела на край кровати, обняла меня, и сделалось мне под шкурой жарко-жарко.
— Бедный… — произнесла она и, нагнувшись, поцеловала мой лоб. — Как же ты настрадался, малыш…
И вот тут я заплакал. Будто не пятнадцать мне через три месяца стукнет, а всего-то десять или того менее. Не в голос ревел, понятно, да и какой у меня тогда был голос — хрип и сип один — но уж слёз натекло преизрядно. Плакал я, ибо до сердечной боли всех мне стало жалко — и её, скиталицу, и маленького Илагая, и папу его — попавшего в демонские когти господина Алаглани, и старика Гирхая, и, конечно, брата Аланара, и старого графа и его молодую жену, и уж тем более несчастного мальчишку Арихилая, ставшего беспощадным Лешим, и даже Волосатика этого звероподобного… Ну и себя, конечно.
— А ты чего плачешь? — удивился Илагай, просочившись в комнату. — Ты же победил медведя! И без арбалета, во как!
Лист 31
Я говорил вам, почтенные братья, что события ускорили ход свой с осени, а к зиме понеслись галопом. Всё так, но галопом нельзя скакать вечно. Вот и у нас после бурных дел наступило затишье.
В лесном доме господина Алаглани мы пробыли ещё день, а потом нашим гостям настало время уезжать. Оно и понятно, счастье слишком долгим не бывает, а в их положении опасно оставаться где-либо дольше нескольких дней. Тем более, после нападения ночных, которое могло быть и не таким уж случайным.
К счастью, господин Гирхай действительно не шибко пострадал, и мелкая рана головы не помешала ему править лошадьми.
А вот со мной вышло похуже. Видно, слишком уж полюбился я снежной лихорадке, и потому, несмотря на обещания господина Алаглани, не поднялся я на другой день. Жар сменялся ознобом, голова была тяжёлой как колода, на которой дрова колют, саднило горло и голос пропал. Я почти всё время дёргался между сном и явью, и не спрашивайте, что снилось — всё равно не помню. Одно скажу — сны эти были странными и тревожными. Вроде кто-то звал меня куда-то, куда никто ещё не ходил, кто-то угрожал не пойми чем, кто-то ругал не пойми за что.
Потому я и отъезда гостей не заметил. Проснулся ближе к вечеру, когда их и след уже занесло начавшейся наконец метелью. Я даже подумал было, не приснилось ли мне это всё — госпожа Хаидайи-мау, пресветлый Гирхай, маленький Илагай, но нашёл в изголовье игрушку — деревянного пса с ладонь величиной. Ясно кто оставил. От сердца, видно, оторвал.
Господин Алаглани так и не позволил мне вставать, кроме как по нужде. Сам топил печь, сам готовил еду из оставленного гостями. И каждый час менял мне мокрые тряпки на лбу да поил отварами. Один раз, думая видно, что я сплю, пробормотал интересную фразу:
— Пока ничего иного я не могу для тебя сделать. Пуст я пока.
А на другой день отправились в путь и мы, хоть и не прошла моя лихорадка. Перенёс меня господин Алаглани в бричку, закутал в медвежью шкуру, а сам сел на козлы. Я же провалился в такой глубокий сон, что не помню даже, останавливались ли мы на том самом постоялом дворе. Пришёл в себя уже в городском доме, на диване в кабинете. И первое, кого увидел — кота. Рыжий забрался мне на одеяло и буравил своими жёлто-зелёными глазами. Изучал, как хитрую загадку.
— Ну, здравствуй, — сказал я ему и чуть приподнялся. Голову уже не ломило, и жар схлынул, но всё тело пропиталось слабостью. Сейчас, в случае какой беды, я не то что с медведем бы не справился — даже с котом..
— Я гляжу, тебе получше? — спросил господин Алаглани из-за стола. Оказалось, уже вечереет, солнце недавно скрылось, но пламенеет ещё в полнеба холодный пунцовый закат.
— Ага, — подтвердил я. — А день сегодня какой?
— Пятнадцатый день Морозня, ровно неделя с Пришествия, — ответил он. — Мы вчера к вечеру вернулись, да ты спал всё, я не стал будить, ибо сон тебе сейчас как нельзя полезнее.
— На всю жизнь, верно, отоспался, — мне неловко стало, что столько хлопот ему доставил. И потом, какие бы приключения ни мотали нас, а от обязанностей слуги никто меня не избавлял.
Господин Алаглани встал из-за стола, подошёл к дивану и сел передо мной на корточки.
— Скажи, Гилар, там, в моём загородном доме… тебе впервые пришлось убивать людей?
Я прищурился от слишком яркого, как почудилось мне, света люстры. Интересно, кто сейчас тут хозяйничает, пока я валяюсь?
— Ещё про постоялый двор забыли. Этот, как его, Хмурый. — Голос вроде бы восстановился, а вот горло всё ещё саднило.
— А до Хмурого? — пристально взглянул на меня господин.
— Не было! — решительно объявил я и спрятал голову в подушку.
— И в шайке Дыни не было? — прищурился он.
Я задумался. Очень непростое положение, правда? Конечно, понимал господин Алаглани, что непростой я тип, и что, может быть, вовсе не купецкий сын, и что за плечами у меня много такого, о чём умалчиваю. Скорее всего, понял он и то, что не сам по себе я тут, а нюхачу на кого-то. Просёк ли он, на кого — то мне было неведомо. Но сами посудите, разве правда первой придёт ему в голову? Скорее всего, о Пригляде он думает.
Но кроме того, и мне многое было известно о нём, и он это знал. Не всё знал, конечно, но после рассказа Арихилая трудно было не заподозрить нашего аптекаря в занятиях тайным искусством. Кем бы ни числил он меня, а притворяться обычным лекарем, домовладельцем и почтенным горожанином, ему точно было не с руки. Понимает ведь, что одного лишь рассказа Арихилая достаточно было бы в старые времена, чтобы сообщить куда надо. Дело ведь такое, что дымком потягивает, и укрывателей тоже не помилуют. Только это при Старом Режиме, а сейчас-то Новый, и восемь лет уже нет никакого «куда надо».
Так вот, как же мне себя с ним держать? Правду рассказывать нельзя, ибо, во-первых, на то ваше разрешение потребно было, а во-вторых, напугала бы его правда и ещё пуще стал бы таить он источник своей силы. А бесконечно прикрываться вымышленным Дыней — чем дальше, тем глупее. Уже штучку мою двухтрубчатую никаким Дыней не объяснить. Всем ведь известно — они, ночные, орудуют кастетами, ножами, обычными и метательными, арбалеты у них водятся, сабли… но штучек у них не бывает. Слишком редкая вещь, слишком опасная в обращении. Оцарапался шипом, заряжая — и всё, пожалуйте под холмик могильный.
— Нет, господин мой, — помотал я головой. — Не было такого Дыни. Он же честный карманник, а не душегубец!
— А был ли вообще Дыня? — хитро прищурился он.