Страница 68 из 108
Молодой поднял перевёрнутое кресло, поставил напротив господина Алаглани и уселся, положив ногу на ногу. Остальные четверо сгрудились за его спиной. Один — высокий и тощий, со сломанным носом и мутными глазами, какие бывают от долгого нюхания порошка из корня щебетун-травы. Второй — огромный, волосатый, и впрямь на медведя смахивает. Он, видно, и заломал меня меня под утро. Третий — невысокий, невзрачный какой-то, реденькие брови, русые волосы в перхоти. Взял я его на заметку. Такие мозгляки на деле самыми опасными бывают. Четвертый — самый старший, лицо рябое, щёки морщинистые, видно, с крепким вином дружен. Коренастый, ухватистый. Такие не слишком быстры, но уж коли попадёшься в лапы, то навык ручного боя не поможет. Прежде чем ткнёшь ты его в нужную точку, он тебе кости переломает играючи.
Арбалет был в руках у невзрачного, коренастый держал здоровенный тесак, вроде тех широких мечей, коими воевали в нашей Арадаланге полтысячи лет назад. Только без фигурной рукояти.
Медведь — так я его про себя обозвал — опирался на длинную секиру. В ближнем бою оружие страшное, а вот на расстоянии трёх шагов уже совершенно бесполезное.
Тощий же оказался приверженцем короткой и и кривой норилангской сабли. Вертел её в ладони так и эдак, забавлялся, похоже.
Ну а молодой был почти без оружия, если не считать таковым узкий нож у пояса, в простеньких костяных ножнах.
Я задумался: а все ли ночные тут? Не шарится ли кто на дворе? Нет, решил, это вряд ли. Ночные семёрками работают, обычай у них такой, и если объединяются семёрки, то только идя на крупное дело — большой караван взять, к примеру, или своего дружка из темницы вызволить. Не в крупных городах, понятно, где стражи полно, а в глуши, вроде нашей Тмаа-Гурахайи. Но о таком заранее сговариваются. Здесь же вроде как иной случай — положил я одного из ихней семёрки, и долг крови велит им самим наказать обидчиков, не бегая за помощью к другим. Ибо побежишь — тебе хоть и помогут, но потом за пустое место считать станут.
А не порезали ли они наших лошадей, мелькнула у меня новая тревожная мысль. Хотя, зачем? Лошади — ценный товар, через две недели как раз ярмарка в столице будет, продать можно выгодно.
Такие вот бесполезные мысли толпились у меня в голове, а меж тем господин Алаглани тихо спросил:
— Ты кто?
— Точно, не признали! — ощерился молодой. — Сколько ж лет прошло… Семь, кажется? Или восемь? Нет, всё же семь. А вы прикиньте, господин Алаглани, отнимите у меня семь лет, и росту вершков десять… авось, прояснение в уму и наступит…
Казалось, нельзя побледнеть сильнее, чем уже был господин Алаглани, а побледнел. В точности стал как писчая бумага лучшего сорта. Пиши на нём сейчас любые слова: страх, ужас, отчаянье… всё равно их не хватит, чтобы взгляд его передать.
— Арихилай?! — выдавил он сипло.
— Он самый, — радостно оскалился молодой. — Не ожидали, да? Надеялись, волки меня схрумкали? А вот поди ж ты! Мечтал, мечтал я об этой встрече. И Творца Изначального молил, и… и другого. Вот, свиделись. Только я гляжу, остальным не шибко понятно, кем мы друг другу приходимся? Невежливо при посторонних говорить так, что те ничего не просекают. Тем более, что, как я погляжу, не очень они вам и посторонние? Это, надо полагать, баба ваша, поскольку из одной постели мы вас вытащили. Это, — ткнул он пальцем в Илагая, — щенок то ли ейный, то ли ваш общий. Это, — повернулся он к Гирхаю, — похоже, папаня её. Ох и крут папаня, Бородавке бошку снёс, а Бородавка — это не хухры-мухры, Бородавка под самим Огуречником ходил, когда я ещё сапоги ваши надраивал. А это, — палец его повернулся в мою сторону, — раб твой, верный пёсик. Тоже шустрый щенок, Хмурого мочканул. А такие дела не прощаются. Но про то после, а пока пусть послушают, за что муку примут. Пусть напоследок большое тебе спасибо скажут.
Слова лились из него как из дырявого ведра, и видно было, как счастлив Молодой, как долго всё это в нём копилось.
— Заткни пасть! — прохрипел Гирхай. Похоже, захотел перевести разбойничий гнев на себя. Кстати, это мысль…
— Отчего же мне её заткнуть? — ощерился Молодой. — Наоборот, вам полезно послушать. Звать меня Арихилай, и с девяти лет был я рабом у этого вот лекаря, господина, стало быть, Алаглани. Ещё при Старом Поряде меня купил… это при Новом только рабов освободили. Так вот, о я о чём. Не скажу, чтобы очень уж плохим господином он был. Порядок требовал, а наказывал редко и только по делу, тут я без обид. Но вот как-то поехали мы с ним в Тмаа-Лаугайю, старый граф Югарайли-тмаа пригласил, жену его болящую исцелять. Мне в ту пору уже двенадцатый год стукнул. Короче, приехали в графский замок, поселили нас с хозяином моим в горнице. Я, понятное дело, по хозяйству хлопочу, а он молодую графиню осматривать пошёл. Долго у неё просидел, вернулся мрачный. Я и тогда не дурак был, просёк, что дело гиблое, что написано судьбой этой графине помирать, и без толку лекарские примочки. А стало быть, не заплатит нам старый граф, а то ещё и в тычки погонит. Но господин мой Алаглани, однако же, стал какие-то мази составлять, какие-то отвары, и пять дней от графини не отходил. А к вечеру в горницу возвращался, каждый раз всё мрачнее и мрачнее. На шестой же день вечером велел он мне идти за ним, и повёл в подвал графского замка. Сторож там стоял, но господин ему сказал, что, мол, сам граф дозволил. А в подвале же не только припасы всякие хранятся, там и тюрьма графская…
— Замолчи! — тусклым голосом выдавил из себя господин.
— То есть как это замолчи? — закусил губу Молодой. — Я как раз к самому занятному приступаю. Завёл, значит, меня ваш любезный лекарь в одну из пустовавших камер. А там скрутил, цепями к стене присобачил. Я ору, страшно мне, не возьму в толк, что такое с ним случилось. А он молчит, не отвечает. Потом на полу в пыли начал какие-то знаки странные чертить, вроде как звёзды с кривыми лучами. По остриям лучей свечи поставил, зажёг. И стал слова какие-то бормотать, не по-нашему. А после открыл свой саквояж с лекарским хозяйством, вынул оттуда малый нож…
Арихилай замолчал, губы облизнул. Окинул нас взглядом странным. То ли безумие в том взгляде было, то ли тоска, то ли всё вместе. Потом продолжил:
— Одёжу на мне разрезал, нагишом оставил. А после стал кромсать… На груди кожу распорол, на животе… и в раны порошок чёрный сыпал. Боль зверская была, и орал я так, что будь вы рядом, оглохли бы. А ему хоть бы что. Режет и режет, и слова чудные бормочет. Я сомлел от боли, так он водой меня из ведра окатил, и снова за нож принялся. Мне аж почудилось, что морда его светиться начала, а уж глаза как две свечки. Я реву, ору: «За что?», «Простите!», «Не буду больше!» — хотя чего не буду, за что прощать? Я ж послушным рабом был, старательным. Видать, как этот вон щенок, — снова повернул он ко мне палец.
— Сам щенок, — огрызнулся я. Но Молодой, похоже, вообще меня не услышал.
— Что ещё он надо мной вытворял, я уж говорить не стану. — вздохнул он. Похоже, радость, с какой он начал свой рассказ, успела уже иссякнуть. — А свечи всё горят, а он мучает и бормочет, бормочет и мучает. Я снова сомлел, так он опять водой в чувство меня привёл. И только как погасли свечи, так убрал он нож. Спрятал в саквояж свечи, затёр знаки на полу, потом снял меня со стены, на плечо положил и пошёл из подвала. Принёс в горницу, опустил на кровать свою, флакончик достал какой-то и раны мои смазал. Потом дал глотнуть кислого чего-то, сказал: «Спи» и ушёл. Тут меня сном и сморило, и такие ужасы снились… такие морды… До утра я так спал, а утром разбудил он меня и сказал: «Забудь, что было». И монету золотую дал. Ну и по всему замку молва пронеслась, что графиня-то на ноги встала, поправляется графиня. Тут я всё и понял. Хозяин-то мой, господин, стало быть, Алаглани, тёмным чародеем оказался! И мучил меня, значит, не просто так, а по чародейской надобности. Помучил — и безнадёжную больную исцелил. Это что ж, прикинул я, получается? Это он меня каждый раз, как тяжёлый больной попадётся, терзать будет? Нет уж, думаю, дудки! В тот же день утёк в лес. Думал, уж лучше пусть волки сожрут, чем демонов болью кормить. Слыхал я про такие штучки, мне бабка моя страшные сказки сказывала, когда я совсем ещё малой был…