Страница 67 из 108
— Мелкие звери, Илагай, — наставительно сказала госпожа Хаидайм, — иногда гораздо опаснее крупных. Ты ведь сказку сегодня слышал, про Дранохвоста…
— Что ж за сказка? — полюбопытствовал господин Гирхай.
— Да вот, рассказал ему Гилар, когда вы с Алагом совещались. Кстати, расскажи уж всем, — обернулась она ко мне.
Пришлось рассказать снова. А когда я закончил, повисла в зале тишина. Только факелы трещали…
— Интересно, Гилар, — сказал наконец господин Алаглани, — где ты эту сказку услышал?
— Да так, — зевнул я. — На базаре в том году старик один слепой рассказывал сказки, ему за то гроши кидали.
— Мама, — подал голос Илагай, — а давай Гилара с собой возьмём, и он с нами будет ездить. С ним нестрашно…
— Было бы куда нам ехать… — непонятным голосом сказала госпожа Хаидайи, погладив сына по невидимым в полутьме волосам.
— А давайте уже спать? — предложил господин Алаглани. — Утро, как учил премудрый Памасиохи, вечера мудреннее.
И разошлись мы спать. Затворил я на засов дверь входную, разошлись гости по комнатам. Илагая устроили в самой теплой, ближней к зале, а господин Алаглани проводил госпожу Хаидайи в её комнату, да так оттуда и не вернулся.
Я же устроился возле печки, подстелив старую драную шубу, найденную с утра в кладовке. Погасил факелы, задул свечи. И началась ночь.
А потом оказалось, что ошибся премудрый.
Лист 30
Всё-таки моя тут вина. Расслабился я, забыл о том, что всегда нужно быть настороже. Но, казалось, теперь-то что может случиться? Ворота изнутри заперты, и дверь входная тоже, и место глухое, безлюдное, откуда здесь беды ждать? А от печки такое мягкое тепло струится, и в животе сытно, и на душе благостно, не понять с чего. Словно не было всех этих четырёх лет, да и не только четырёх… словно совсем мелкий я, даже помладше Илагая, и рассказала мне матушка на ночь сказку про мальчика Хиарамиди, которых победил злых колдунов, хищных великанов и летучих змеев, и женился на прекрасной принцессе.
Даже снилось мне что-то светлое… будто я бричкой нашей правлю, но у коней крылья перепончатые, и мчится бричка над лесами и реками, над городами и сёлами, и встаёт перед нами рассвет, и обе луны тут как тут, и сливаются их жёлтые лучи с рассветом, и ждёт меня впереди какая-то огромная радость, причём не на минуточку, а навсегда.
Но чем лучше был сон, тем хуже пробуждение. Я в первые мгновения даже и не понял, что это уже явь, что кончились сказки и началась правда жизни.
Метались рыжие пятна факелов, слышились крики, звенела сталь о сталь, пронзительно тянуло холодом из разбитого окна. Я быстро на ноги вскочил, но недалеко успел: навалился кто-то сзади, волосатой рукой рот зажал и по затылку чем-то огрел. Прямо как тогда, в ночь Зелёного Старца. Только сейчас я сознания не потерял — то ли голова за четыре года окрепла, то ли удар был слабее.
Слышалось снаружи конское ржание, метались огни, потом пронзительно закричал детский голос — видать, Илагай, больше некому. Извернулся я, впился зубами в руку, зажимавшую мне рот, лягнул назад пяткой и, видно, попал. Но здоровенный мужик оказался, с медведя размерами и силой. А я без арбалета… потому и победил медведь.
В общем, пока этот волосатый меня держал, другой, невидимый во тьме, скрутил меня верёвками. Грамотно вязал, это я сразу понял. А всё же не Тайный Пригляд — те бы сразу и руки, и ноги в железа взяли. И сколь я ни бился, ни дёргался, а только того и достиг, что отвесили мне затрещину, от которой в голове надолго зазвенело.
Потом поволокли за ноги, но недалеко. Дёрнули, подняли — и стали к чему-то локти привязывать. Потом уж я сообразил — к кольцу для факела. Ноги тоже смотали, причём и в лодыжках, и в коленях. А привязав, оставили. И стоял я у стенки, слыша крики, сопение, ругань, плач Илагая. Шнырял кто-то между нами, но факелы они уже погасили, и кто это был, не разобрать. Одно я понял — напавших не один и не два, но и вряд ли больше десятка, иначе и шум был бы громче, и суеты бы прибавилось.
Да, братья, конечно! Конечно, мысленно молился я Творцу Милостливому, прочёл большое молитвенное колесо, и последование от обстояния вражия, и малый просительный канон. По молитвам, кстати, примерно и время определил, ибо когда всё прочитал, начало светать. Значит, вторглись они где-то часа за полтора до рассвета. Что и говорить, самое правильное для этого дела время.
Ну а как посветлело, смог я осмотреться, и увидел: в зале разгром полный, мебель перевёрнута, одно окно разбито и тянет оттуда морозом. А к стенам, в точности как и я, все наши прикручены — и господин Алаглани, и госпожа, и маленький Илагай, и господин Гирхай. У того ещё и голова разбита, кровяные струйки по лицу ползут, хотя, похоже, запеклась уже кровь.
А у господина Алаглани рот забит какой-то тряпкой, и бичевкой через голову перевязана тряпка, чтобы выплюнуть не мог. На госпоже Хаидайи ночная рубашка до пупа порвана, и груди видны, и живот. Илагай — тот уже не плачет, верно, выплакал все слёзы, и смотрит волчонком, который вмиг бы загрыз кого следует, будь у него взрослые зубы.
А вот и они, кого следует. Знакомые лица — та самая семёрка ночная, с коей мы на постоялом дворе схлестнулись. Вернее, шестёрка уже. Нет, даже пятёрка — вот, с бородавкой, лицом вверх валяется, и голова у него на одном лишь лоскуте кожи держится. Видать, достал его кто-то из наших. По всему видать, господин Гирхай.
Кого тут не было — так это кота. Видать, удрал в укромное место. И то хлеб. Ведь если б они и кота порешили, а мы бы чудом каким после спаслись — очень бы господин убиваться по коту стал.
А что чудо возможно, я не сомневался. Уж в какие переделки брат Аланар попадал, да и я сам, коли разобраться… Ничего, милостив Творец, раньше выручал — и теперь может выручить. Тем более, что я ж не просто так погулять вышел, я важную работу исполняю.
Эти пятеро были при полном оружии. И сабли, и арбалеты, и лёгкие брони даже. Ни слова они не говорили, только скалились. А потом, когда в разбитом окне поднялся над еловым гребешком край солнца, тот, что самый молодой, произнёс:
— Ну, с добрым утречком, господин Алаглани! — подойдя к нашему аптекарю вплотную, выдернул у него тряпку изо рта, бросил под ноги. — Как дела ваши, как здоровьичко? Всё добро творите, людей исцеляете?
— Слушай, ты, болван, — прохрипел тут господин Гирхай. — Вы все не понимаете, во что вляпались. Что бы вы с нами не сотворили, вы уже мертвы. Вас найдут… и не Стража, а совсем другие люди… Единственное, что может вас спасти — это если вы немедленно нас развяжете и уберётесь вон. Тогда я не дам команды вас найти и наказать.
— Дядь, да придурок-то из нас именно что ты, — гоготнул молодой. — Я тебе сейчас язык отрежу, а после пальцы. И нечем — тебе будет командовать. Даже если решу из милости жизнь подарить.
Я взглянул на господина Алаглани. Тот выглядел таким несчастным, что я в первый миг даже усомнился, он ли это? Всегда такой спокойный, уверенный, сильный… ну разве что кроме случаев, когда пьянел. Теперь же казался он куклой, сделанной из бумаги. Ткни пальцем — и проткнёшь.
А ещё подумал я, что разбойник-то по имени его назвал. Значит, не случайной была та заварушка на постоялом дворе. Значит, следили за нами, начиная, должно быть, с города.
Что же делать всё-таки? Стою тут, связанный, и самому ни в жизнь не развязаться, даже если эти на меня смотреть не станут. А они станут. Они помнят, кто их товарища из арбалета положил. А по закону ночному за такое лютая казнь полагается. Ладно ещё если просто голову отрежут.
Одно то хорошо, что ночью не удосужились они обыскать меня. Хотя чем хорошо? Близок локоть, да не укусишь.
— Ну что, господин лекарь? — вопрошал меж тем молодой. — Я вижу, вы не рады нашей встрече? Или не признали?
Эге, а похоже, молодой-то у них главный, и вся семёрка под ним ходит. Нечасто такое у ночных бывает, но всё же случается. У них ведь как — не по старшинству честь, а по сноровке да уму. Другое дело, что и сноровка, и ум обычно с возрастом приходят.