Страница 51 из 108
Вернулся весь мокрый, переоделся в сухое, на кухне кусок перехватил, с братцами-поварами пообщался (честно сказать, теперь они мне уже без особой надобности были, но не след плевать в колодец, откуда уже отпил). Поднялся к господину — мол, вот он я, всё в точности исполнил, не надо ль ещё чего?
Господин, однако ж, не в кабинете обнаружился, а в спальне. Лежал он на кровати, одежды домашней не сняв, но не спал, а просто в потолок белёный глядел.
— Уйди, Гилар, — только и сказал. — Мешаешь.
Мне бы поклониться следовало и дверь за собой прикрыть, но вздумалось малость обострить.
— Да от какого ж такого важного дела я вас, господин мой, отрываю? — я улыбнулся со всей возможной весёлостью. — Вы ж не спите, а так, просто валяетесь.
Сейчас должен заругаться, ибо что иное мои слова, как не дерзость? А то и за прутом послать.
Спрашиваете, зачем это было мне нужно? Ну, чтобы тоску сбросил, в злость перелил, да и выплеснул. Не понравилось мне, что вот так он лежит. Ясно же, какие мыши грызут его душу. Да, нехорошо, знаю. Молиться правильнее. Только не стал бы он молиться, а он мне собранным нужен. Ночью-то всяко-разно повернуться могло. А вдобавок просто интересно было, как себя поведёт.
Но ошибся я в своих догадках.
— Слушай, Гилар, и без тебя тошно, — процедил он, не меняя позы. — Мне тяжёлое дело предстоит, поеду лечить болезнь, с какой раньше дело не имел и не знаю, кто кого поборет. Я её или наоборот. Потому отдыхаю, сил набираюсь. А ты с глупостями. Иди, гуляй. Сам соберусь, ты мне не надобен пока. Считай, выходной у тебя. Да, погоди. Вот что. Чуть не забыл! — Он рывком сел на кровати. — Пошли в кабинет.
Там он отпер тумбу стола, вынул заклеенное письмо с надписанным адресом.
— Держи, — сказал. — Если через неделю не вернусь, отнеси это письмо, в собственные руки, и дождись, чтобы при тебе прочитал. А далее следуй его указаниям. И напоминаю: сбереги кота!
— Вы прямо как на войну собрались, господин мой, — вытаращился я на него. А как было не вытаращиться? Надо было!
— Может, оно и так, — очень тихо сказал аптекарь. — Всё, свободен! Не мешайся под ногами! Тангилю скажешь, что если задержусь, то все работы как обычно.
Так вот и выставил он меня за дверь. И всей шкурой почуял я: понеслось! Летом события стояли как вода в болоте, осенью уж сдвинулось, начиная со вдовы Анилагайи, но скорость была как у путника на дороге, ныне же помчались они, точно конская упряжка. И куда вывезут?
Сходил я к Тангилю, сказал, что господин велел мне до своего возвращения в покоях своих обитать, порядок поддерживать и кота блюсти. Приврал, конечно, но для дела так лучше — не придётся ночью из людской уходить.
Настал меж тем и вечер, стемнело раньше обычного, потому что ненастье всё не унималось. Молотил дождь, выл ветер, и казалось явной глупостью в такую пору уезжать из дому. Так, наверное, все наши и подумали, но вслух, конечно, никто ничего не сказал.
В восьмом часу пополудни поужинал господин Алаглани, оделся, взял небольшой саквояж и спустился вниз. Оделся правильно, по погоде: длинный кожаный плащ, на голове шляпа с широкими полями, обулся в короткие сапоги — такие и от грязищи спасут, и бегать в них можно. И всё, между прочим, чёрного цвета. К больному в таком виде, конечно, являться незачем, а вот для других дел — самый правильный наряд. Между прочим, и саблю нацепил. Хирургический, стало быть, инструмент.
Тангиль уже Прыткого с Ласточкой в бричку запряг. Да, я не сказал? Господин заявил, что сам править будет, а кучер ему без надобности. Так что распахнул я ворота, и процокали кони по мостовой, и вскоре копыта смолкли, растворилась бричка в мокрой темени.
Ну, тут и мне следовало поспешать. Вернулся я в дом, коту корм задал, и тихонечко выскользнул на двор. Наши-то все в людской, если ещё спать не залегли, то байки травят. Что ещё в темени делать? Но всё равно берёгся я. А ну как собачки наши, Пустолай с Погрызаем, шум поднимут? Хоть и привычный я для них, а мало ли что в пёсьи головы взбредёт?
Но обошлось, и никем не замеченный добрался я до дальней калитки, спустился в овраг. До нитки вымок, само собой, да тогда оно неважно было. В схроне переоделся в потребное: штаны из просмоленной холстины, такие же рубашка да куртка с наголовником, сапожки на трёх слоях свиной кожи, в таких бесшумно ходить можно. Само собой, взял и что следовало. Не к бабке ведь на пироги.
Только понимал я, что против четырёх десятков людей Гоххарсы ни моя штучка, ни господская сабля не помогут. Но куда деваться-то? Раз уж понесло его туда, значит, и мне надлежит быть рядом. Дело-то ещё не сделано, и никак нельзя допустить, чтобы аптекарь по-глупому сгинул. Надежда, конечно, меня грела, но только надежда — не уверенность. Да, почтенные братья, уверенности — не было.
Я не слишком боялся опоздать. Понимал, что ни в бричке, ни конным туда не попрёшься, и потому господину Алаглани придётся где-нибудь экипаж свой оставить. И правильнее всего — заехать на какой-нибудь постоялый двор, вроде как путешественником, заплатить за ночлег, поужинать для виду, а потом уж по-тихому слинять. Пару часов на всё про всё уйдёт, не меньше. Однако мне прохлаждаться незачем, до места неблизко, а тем более по темноте. Ладно бы я там каждый бугорок знал и каждую канавку. И потому заспешил я переулками да закоулками до казённых складов, а оттуда уже и к заветному домику. Долго получилось, в одном месте не свезло, облаяли меня собаки, и пришлось кругаля давать. А всё же добрался до полуночи. Погода, конечно, дрянь, но для таких вот приключений — самое то. При ясном небе да полных лунах пришлось бы не в пример тяжелее.
Там, у домика, тихо было. Тихо, мокро и темно. Кабы я в глаза не накапал отвар ветродуя, видел бы не дальше вытянутой руки. А так — шагов на полсотни видно, не как на солнечном свету, но для меня и того довольно.
Укрытие я хорошее нашёл — в сточную канаву кто-то по дури мусор накидал, обломки гнилых досок, битый кирпич, кадушку треснутую. Получилась небольшая такая плотинка, и на ней можно было сидеть. Чуть тревога — и сигануть в воду, там неглубоко, ниже пояса будет. А главное, плотинка та почти рядом с дорогой, и всякий, кто в дом тот направится, не сможет мимо пройти. Нет там других подходов. Либо через колючие кусты ломиться, либо через соседнее хозяйство, но там не только псы, там, как мы с Баалару разведали, ещё и гусей содержат, и случись кто чужой, гуси почище собак шум поднимут. А с противоположной стороны болото. Не сказать чтобы совсем непреодолимое, но вылезешь оттуда по уши в тине и грязи, уже и не до боя будет.
Спрашиваете, было ли зябко? Конечно, было, осенние ночи стылые. Правда, будь небо ясным, и холодать пришлось бы сильнее. Но меня холодом не испугать, я же знаю, что делать: ноги под себя поджать, руками коленки обхватить, голову чуть к низу — но так, чтобы обзору не мешало — и мысленно творить малую благодарственную молитву. Ещё брат Аланар научил. После первой тысячи повторений уже о холоде и не помнишь.
А как дошло до двух с лишним тысяч, встрепенулся я, почуял кого-то. С насиженного места в воду сошёл осторожно, опасаясь, чтобы не плеснуло. Сперва тихий шорох услышал, а потом уж и фигуру заметил. Да, судя по росту и шляпе, он это, господин Алаглани. Остановился у забора, и долго так стоял, не двигаясь. Минут пять, не меньше. Потом шляпу свою снял и наголовник плаща накинул. Оно и правильнее, если бегать придётся, шляпа только мешаться будет, хотя в бою от неё некоторая польза тоже есть — можно метнуть так, чтобы полями врагу по глазам чиркнула. Если при броске хорошо завертеть, то даже обычными полями можно человека оконфузить, а уж если там стальной обруч вшит… Хотя что я глупости говорю? Мне ли не знать, какая у господина Алаглани шляпа? Обычная, к бою не приспособленная.
Стоял он так, стоял. Не понять, что делал. То ли чары творил, то ли молился, то ли просто глубоко задумался. А мне, между прочим, разом холодно стало. Как пришлось в воду сигануть, так я молитву твердить перестал и потому внутренней теплоты лишился. Скорее уж, думаю, что-нибудь началось. Сколько можно так мёрзнуть?