Страница 41 из 108
— Ага! — поднимаясь с кресла, подтвердил юный граф.
— Кстати, когда прыщи сойдут, заплатите пятнадцать огримов, — в спину ему бросил господин. — Надеюсь, тут уж отец ваш не поскупится.
Я успел выбежать из-за ковра и, почтительно кланяясь, встретил Баалару перед дверью кабинета.
— Пойдёмте, высокородный господин, — заботливо тараторил я. — Осторожней, не споткнитесь на ступеньках. Скользкие они…
Что правда, то правда. Пока господин с графом беседовали, Дамиль успел лестницу вымыть.
Лист 21
Вечер у нас тоже интересно прошёл. Как поужинал я на кухне (Амихи от щедрот половинку медового пряника добавил) и зажёг в кабинете люстру (ох, и муторное же это дело!), господин велел мне в гостевое кресло садиться. В смысле, опять изучить моё драгоценное здоровье. Зеркала даже и не убирал после графёныша, только оплывшие свечи заменил.
Я, конечно, скривился. Знаю я эти проверки! Опять приснится пакость какая-то, и долго ещё помниться будет. Ну вот не верю, что это для здоровья нужно. То есть если и нужно, то уж точно не для моего.
— А может, не надо, господин? — для порядку поворчал я, устраиваясь в кресле поудобнее. — Недавно ж только проверяли?
— Надо, Гилар, надо, — сухо ответил господин. — Мне лучше знать.
Можно было и дальше с ним собачиться, но я не стал. Всё равно же ничего не изменить. Так что принялся я, как и велено, глядеть на свечи и вспоминать, что мою душу грызёт. А её ведь много чего грызёт, червей в ней, сами понимаете, изрядно скопилось. И все жирные такие, кусачие…
Ну, как и раньше, задрожали огоньки свечей, расплылись, пошли крутиться жёлтыми кругами, и почудилось мне, что круги эти один за другим выстраиваются, и получается этакая то ли труба, а то ли кишка, и затягивает меня туда какая-то равнодушная сила. Зазвенело в ушах, а в глазах не то чтобы потемнело, а посерело как-то, словно туман сгустился, а как рассеялся он, обнаружил я себя в подполе.
То есть там, в трактире. Был у нас, конечно, и подвал, где запасы хранились, и ледник, а был и малый такой подпол, на кухне, там овощи держали, которые на сегодня-завтра предназначены. Люк туда квадратный вёл с медным кольцом, поднимешь люк, и вниз лесенка на семь ступенек. А внутри тесно, четыре локтя всего в ширину и локтей семь в длину. Ящики деревянные вдоль земляных стенок стоят, а в ящиках — и морковь, и репа, и свёкла. Дальняя стенка из досок сбита, только вы б её на моём месте не увидели, потому что не было огня, в полных потёмках я сидел. И если бы не приходилось мне бессчётное число раз туда с лучиной лазить за припасом, о деревянной стенке и не знал бы. А так — выручила.
В подполе я почему сидел? Дядюшка Химарай засадил на ночь. В наказание за то, что поднос с мисками уронил, когда заказанный ужин купцам из Верхнего Амглуса нёс. Закружилась голова — то ли с устатку, то ли жар поднимался, поскольку одна из сестриц-лихорадиц уже день как поцеловала меня. Ну, знаете, есть в народе такое поверье. Как поцелует, так, значит, и начинается… Короче, миски вдребезги, пол дощатый в брызгах да в ошмётках… а были там куриный бульон с лапшой да свинина запечённая с овощами… Ну, понятное дело, чем кончилось. Сперва, как водится, пришлось мне штаны спустить да на лавку лечь, а там уж чёрная дядюшкина плеть вдоволь натешилась. Но порка — это ещё ладно, главное-то наказание — подпол! Потому что на всю ночь, а там мало того что зябко — там крысы! Попробуй только уснуть — мигом что-нибудь отгрызут. А прикиньте, легко ли их гонять, когда ни лучика света… И предстояло бы мне так до утра время провести, да только решил я погулять. Помните, про стенку дальнюю говорил? Так вот, пара досок в ней только на верхних гвоздях держатся, а снизу проржавели гвозди насквозь, и вытянуть их даже десятилетнему сопляку не задачка. Отодвинешь доски — и пожалуйста, огромный открывается тебе простор, гуляй под полом, там лишь кое-где перегородки. И прикинул я, какие комнаты надо мной будут, если пойти куда.
Ну да, вы правы, в полной тьме гулять непросто. А сидеть в ней, думаете, легко? Когда ходишь туда-сюда, крысы хоть опасаются, а будешь в том подполе крошечном сидеть — мигом обнаглеют. Проверено!
В общем, вылез я по ту сторону стенки и побрёл куда глаза глядят. А поскольку никуда они глядеть и не могли, то сделал я сорок шагов направо, а после десять налево. Аккурат попал под комнатку за нижней залой, где дядюшка повадился дела перетирать с мутными личностями. Личности и товары всякие из-за рубежей возили, в обход, понятное дело, мытных застав, и барахлишко сбывали — то ли просто краденое, то ли снятое с тех, кого дорожные душегубы зарезали. Коли дядюшка меня на ночь в подпол сажал, я частенько под ту комнатку приходил, послушать. Всё ведь слышно, пол тонкий, всего в два слоя двухпальцевые доски положены, и мой потолок — а стало быть, дядюшкин пол — тянулся всего в вершке от моей макушки лохматой. А если приложить левую ладонь к этим доскам, а правую — к правому же уху, то каждое слово разобрать можно, даже тихонько сказанное.
Зачем, спрашиваете, я подслушивал? Ну, первую причину я уже вам растолковал — из овощного подпола уйти надо было, не сражаться же впотьмах с крысиным племенем. Вторая причина — раз уж ночью поспать не получится, то хоть не так скучно будет. Иногда там, в комнатке, очень даже занятные вещи говорятся.
Я, кстати, ещё когда только начал там слушать, решил: коли трактир мой всё же по закону и наследственному праву мне достанется, то продам я его поскорее, хоть и за малую цену, и уйду подальше. Потому что при отце трактир был трактир, в нём и перекусить могли, и повеселиться, и переночевать, а как дядюшка всё в свои потные руки прибрал, превратилось наше заведение в воровское логово. Ох, недаром же он, дядюшка, всю прислугу поменял, ещё при матушкиной жизни… матушке, впрочем, до того дела не было, она к тому времени из комнатки своей уже не выбиралась. И публика постепенно поменялась у нас. Раньше всё местные заходили, из ближних деревень, а сейчас — незнакомые какие-то, и не всегда по виду поймёшь, какого полёта птица.
Так вот, стою под этой тайной комнаткой, которую сам про себя прозвал я злоумышленей. Ну как вот есть спальня, едальня, парильня, цирюльня, так у нас там — злоумышленя. Левой рукой о доски опираюсь, правую у уха держу, а ногой время от времени притоптываю, чтоб, значит, крыс пугнуть. Нет, почтенный брат! Сверху сей топот никак услышан быть не мог. А если и почуяли бы какой звук, так решили бы, что это крысы в подполье шумят. И правильно бы решили.
Да, верно, холодно там было. И время-то уже нежаркое стояло, листва почти вся облетела, поутру лужи тонюсеньким ледком уже затягивались. А на мне — рубаха холщёвая, до дыр изодранная, да штаны ничем не лучше. Но от холода и польза имелась — не так больно было иссечённому телу. Я к тому ж и капустный лист куда надо приложил — на ощупь, ясное дело, капусту нашарил, как только сверху люк за мной захлопнулся.
А в злоумышлене разговор идёт неспешный. Чую по голосам — дядюшка и те самые купцы, до которых я заказ ихний не донёс. Купцы, как уж сказал я, из Амглуса, а Амглус — это уже за восточным рубежом Державы.
— Нет, почтеннейший, — дядюшка внушительно так вещает, — за такие дела вы лучшей цены не найдёте. Можете, конечно, к хромому Басадару обратиться, он меньше запросит. Да ведь надует, старая крыса, уж мне ль его повадки не знать! Вы всё получше обмозгуйте, я ж не тороплю. Да и куда торопить-то, в эту ночь всё одно из-под крыши никуда, сами ж знаете, Зелёный Старец на небо выкатился. Храни нас Творец и Святое Его колесо!
— Так-то оно так, — возражает один из купцов, судя по басу, тот, что пониже да потолще, — но времени-то мало, до снега всё успеть надобно. А на заставах нынче прямо как не люди, а волки в доспехе! Пяти огримов с носа им уже и мало, семь требуют. А тут вы ещё… ну не в убыток же себе нам работать, чубыть его в хрынду.
— Да всё так, — соглашается дядюшка, — но у меня ж тоже интерес имеется. Вот кабы седьмую долю мне предложили, то был бы у нас совсем иной разговор, и много чем посодействовал бы, у меня и к Раихалалю ниточки имеются.