Собрание Стихотворений

II. МОСКОВСКАЯ ПОЭМА[163]

I Я прихожу сюда, как верный пилигрим: Ты, город первых золотых видений, Путем блаженных мук и горьких упоений Мне сделался опять любимым и родным. Как полюбил веселые мосты я, И снег, сверкающий на солнце февраля, И влажную лазурь, и главы золотые, И стены ветхие Кремля. И путь вдвоем, в полночный час, в пролетке, Улыбок и очей безмолвный разговор… Безлюдны улицы, железные решетки Одели окна банков и контор. О, путь изученный и слишком, слишком краткий, Когда в сердцах растет восторженная жуть, Головка на плечо склоняется украдкой, И отдается вся взволнованная грудь. Я пью с твоих ресниц младенческие слезы, Покуда мы вдвоем, и переулок пуст; И аромат измятой розы Сливается с дыханьем милых уст. II Один я в тихом кабинете, Шумит за окнами вода. Возможно ли уснуть, когда Еще не смыли слезы эти Душистых губ твоих следа? Шуми, вода! Я спать не стану. Но миг любви уже далек, Спадает с розы лепесток, И сладко мне тревожить рану, Целуя вянущий цветок. Хочу обнять твои колени И вылить, вылить без следа Огонь, скрываемый года… Греми, роскошный гром весенний, Шуми, безумная вода! III Порхали звезды снеговые, Прохожим шапки серебря. Юдин над волнами Москвы я Скитался ночью ноября. И я склонился на перила Уединенного моста, Где волны плакали уныло У облетевшего куста. И думал я, безумья полный, Всё той же мукою томим: О, если б кануть в эти волны Под небом, черным и пустым. Ведь не осталось больше силы, Чтобы бороться вновь и вновь… Усни на дне речной могилы, Печальная моя любовь! Но умирал порыв бесплодный, И вся душа моя тогда Была угрюмой и холодной, Как эта черная вода. IV Ее всё нет. Она обманет. Моленьям горьким не внемля. Уж вечер голубой туманит Дворцы и купола Кремля. Я подавляю приступ жгучий Внезапно закипевших слез, А подо мною мост гремучий Шумит и гнется от колес. Мальчишка на углу голодный Прохожим продает цветки, Уж веет сыростью холодной От померкающей реки. К чему букеты из сирени Тебе, мой светлый майский день? Ведь в этой кофточке весенней Ты вся — как белая сирень. Ты улыбнешься ль, взявши розу, Простишь мне муки и любовь? Или опять таит угрозу Твоя нахмуренная бровь? Нет, ты добра, как ангел Божий, Ты мне простишь мой страстный бред, Мою тоску… Но отчего же Тебя всё нет, тебя всё нет? V Ты не пришла, и за город спешу я, В больной груди удерживая плач. Найдем ли мы хоть миг для поцелуя Среди садов и многолюдных дач? Иль не сужден мне поцелуй прощальный, И мы с тобой простимся посреди Чужих людей, и пред разлукой дальной Я не прижму тебя к истерзанной груди? Так вот конец любви такой горячей! Так вот венец таких прекрасных грез! Все ночи сохнуть в непрерывном плаче, Встречать зарю средь бешенства и слез! О, только б раз коснуться губок милых! Последнего желанья побороть Я не могу, я больше ждать не в силах… Спаси меня, спаси меня, Господь! VI Удалось мне быть твоим соседом, И шепнул тебе словцо исподтишка я. Ты со мною рядом за обедом Молчаливая и грустная какая! Если б, если б хоть одну минутку Нам проститься люди не мешали, И обнять я мог мою малютку, Что на кресле киснет в теплой шали. Отчего ты, милая, надулась? Иль меня стыдишься при народе? Только дедушке приветно улыбнулась, Старичку, одетому по моде. Но добился я желанной ласки, И утешил сердце хоть немножко. А у милой сон смыкает глазки, И в углу она воркует с кошкой. VII Я вижу вас опять, знакомые места Веселых праздников, однообразных буден. Уж наступил июль. Москва давно пуста, И сам Кузнецкий Мост притих и стал безлюден. Как это всё иным казалось в феврале: И Вольф, и Теодор, и Шанкс, и Дациаро, И ты, свидетель тайн, наперсник мой Ралле, Кого не в первый раз поет моя кифара. Я замедляю шаг, в невольном забытье: У памятника, здесь, на месте этом самом… Но, овладев собой, иду к Готье, Где в самый зной свежо и пахнет книжным хламом. Вот Мельпомены храм, где царствует фон-Боль, А там — исчадие последних, модных вкусов — Как новый Вавилон, воздвигся Метрополь, Исконный твой очаг, великолепный Брюсов. Учитель и поэт! я верю в наш союз, Тебя поет мой стих и славит благодарно: Ты покорил себе иноплеменных муз, И медь Пентадия, и вольный стих Верхарна. Но дальше, дальше в путь. Как душно и тепло! Вот и Мясницкая. Здесь каждый дом — поэма, Здесь всё мне дорого: и эта надпись Пло, И царственный почтамт, и угол у Эйнема. Где ты теперь, богиня этих мест? Встают, как наяву, в моих бессонных грезах Твой взор задумчивый и твой пластичный жест, Пушистое боа и шляпа в мелких розах. Ты примешь ли опять влюбленные стихи, Которые от всех я так ревниво прячу, И марципанные конфеты, и духи, И розы алые, и жизнь мою в придачу? вернуться

163

Московская поэма (с. 378). И Вольф, и Теодор… — Соловьев перечисляет магазины на Кузнецком Мосту. Мельпомены храм — речь идет о здании МХТ в Камергерском переулке. Исконный твой очаг, великолепный Брюсов… — в здании «Метрополя» помещалась редакция журнала «Весы», в котором главную роль играл В. Я. Брюсов. Пентадий (конец III — нач. IV вв.) — римский поэт, эпиграммист; Брюсов перевел несколько его ст-ний. Верхарн Эмиль (1855–1916) — бельгийский поэт- символист, драматург, критик; писал на французском языке. Впервые переведен на русский Брюсовым.