Страница 75 из 123
17
Юлия Леонидовна в задумчивости пребывала у себя в кабинете перед окном. Она видела, как в специально купленных для этой цели резиновых сапогах Азарцев ходит вслед за садовницей по мокрой осенней траве, и та срезает для него последние в этом году хризантемы. Конечно, к ноябрьским праздникам у продавцов с юга опять появятся целые чемоданы этих роскошных белых и желтых шаров с лепестками, загнутыми наподобие птичьих перьев, и с листьями, будто припорошенными ранней изморосью, но это будут уже другие цветы. Московские хризантемы и ниже и меньше, но выносливее, крепче и свежее. Юлия знала, что Азарцев трепетно относится к цветам. Для каждого сезона у него были свои любимые цветы. Она же более всего всегда любила розы. Шикарные, бордовые, с толстыми крепкими стеблями, твердыми бутонами, числом чем больше, тем лучше. Она ставила их тогда в огромную напольную вазу и говорила:
— У меня как у примадонны!
Жаль только, что в последнее время ваза часто оставалась пустой. Сама себе покупать цветы Юлия терпеть не могла: «Что я, старая дева?» Кроме того, ей было жалко денег. Все равно что сразу выкинуть в помойку кругленькую сумму.
— Мне приходится все оплачивать своим трудом! — часто говорила она Оле и была права. Помощь Азарцева в основном состояла в том, что он давал ей работу. Правда, в последнее время у Юли образовалась и собственная клиентура, но мечталось о другом. Хозяйка! Быть хозяйкой везде, всегда — в чувствах, в доме, на земле, в собственной клинике — вот в чем состояли Юдины мечтания. Но пока ей трудно было осуществить их. Ее работодатель — бывший муж — ходил сейчас внизу по газону в саду в простой брезентовой куртке и кепке, будто какой-нибудь дворник, и с улыбкой расспрашивал о чем-то садовницу, подающую ему мокрые от утренней росы цветы. Когда он разговаривал с ней, Юлией, он давно уже так счастливо не улыбался. Садовница была толстая тетка с красным от ветра лицом и натруженными, привыкшими к работе в огороде руками, а она, Юлия, была, если ее раздеть, словно выточенная из мрамора скульптура Афродиты, стоящая у входа в клинику как наглядный пример того, как должна выглядеть женщина. Однако же для толстой тетки-работницы у Азарцева всегда находилось ласковое слово, а для мраморной скульптуры — нет. А раз не было ласковых слов, постели и близости, Юля не могла чувствовать себя полновластной хозяйкой.
— Поживем — увидим, — вздыхала она.
В бывшей родительской даче в углу сада полным ходом шел ремонт помещения. Рабочие уже израсходовали там десятки мешков с выравнивающей смесью. Коробки из-под кафеля и сантехники валялись во дворе под старой лиственницей, где когда-то Азарцев похоронил своих птичек. В ход пошли банки с краской и лак. Последние шурупы уже были ввинчены в отверстия, плинтусы прибиты, лампы прикреплены. Организацией этого процесса тоже занималась она, Юлия. Азарцев сказал, что не может видеть, как превращается черт знает во что дорогой ему родительский дом, и уклонился от всякого участия в этом деле, ограничившись формальным согласием. На днях гинекологическое отделение можно было уже открывать. Лицензия была получена, Юля позаботилась и о рекламе. Звонки шли полным ходом, оставалось разбить у дверей бутылку шампанского.
«За этим дело не станет, хоть десять! — сказала она себе весело, однако на сердце у Юли скребли кошки. — Отбросить сантименты! Скоро на операции поступят больные — значит, сегодня полно работы». Она кинула в окно прощальный взгляд. Азарцев шел к дому с огромной охапкой цветов.
«Хорошо ему! — внезапно с какой-то злостью подумала Юля. — Тащит свой веник и радуется! Будто бабочка — ни забот ему, ни тревог! Сейчас еще запоет!»
И действительно, Азарцев, расставляя цветы в вазы в холле, весело напевал что-то вроде «Сердце красавицы склонно к измене». «А мне цветов не принес! — констатировала Юля и почувствовала обиду, увидев, что и в столовой в маленькие вазочки стараниями Азарцева были вставлены изящные букетики. — Все равно завянут! Зря старается!» — махнула она рукой и вошла к нему в кабинет.
— Ну что, у тебя все готово? — спросила она.
— По части больных — да! — ответил Азарцев. — Ни у кого ничего не отменяется, все относительно здоровы, все изъявили согласие прибыть завтра в клинику. Я уже отдал шоферу список адресов, чтобы он со всеми договорился, кого в каком порядке привезет.
— У меня, к сожалению, не все так благополучно, — ответила Юля.
— Операционные некому мыть? — испугался Азарцев.
— Нет. Тут порядок. Старшая сестра уже всем руководит. Мытье, стерилизация — все по плану. Проблемы с питанием. Куда-то исчез буфетчик.
— Надо найти другого работника, — сказал Азарцев но Юля видела, что он хочет спросить у нее о чем-то другом.
И точно. Начал он весьма торжественным тоном.
— Юля! — сказал Азарцев. — У нас набралось достаточно больных на два операционных дня. Это солидные деньги. Кстати, в последний момент неожиданно позвонила какая-то актриса по поводу кончика носа. Я назвал совершенно немыслимую цену, и, представь, она согласилась.
— Прекрасно, — настороженно ответила Юля, пока не понимая, куда он все-таки клонит.
— Как много, оказывается, у нас богатых людей! — с подъемом продолжал Азарцев — Юля молчала. — Но еще много и бедных! — Тут Юля мысленно сжала кулаки, чтобы не пропустить основное. Она чувствовала подвох. — И мы, Юля, должны помочь если не всем, то хоть кому-нибудь.
— У тебя возникла идея перечислить деньги в детский дом, а самим идти по миру? — спросила она.
— Нет, Юля, нет! — замахал руками Азарцев. — Но ведь есть же правило — с любой прибыли нужно отдать церковную десятину!
— Насколько я знаю, — холодно ответила Юля, — поблизости церкви не строятся. И это хорошо. Иначе тебя бы уже раскрутили на позолоченные купола.
— Юля, — вдруг тихо и как-то по-детски попросил Азарцев, — позволь мне прооперировать бесплатно эту девушку с ожогом — Нику Романову. А деньги ее возьмешь себе за дополнительные процедуры в послеоперационный период. Кстати, она уже достигла совершеннолетия. Согласия родителей не потребуется, что существенно облегчит оформление документов.
Юля встала с таким видом, будто поднялась в комнате статуя Юпитера-Громовержца, и хоть голос ее был так же тих, Азарцев понял уже по первым словам, что он зря обратился к ней с этим делом.
— Я думала, ты уже выкинул из головы эту дурь! — Юлины глаза метали молнии, черные ухоженные волосы отливали металлическим блеском.
«Не женщина — монстр! — думал Азарцев, не слушая ее больше, только наблюдая, как шевелятся ее губы. — Но в этот раз я все равно сделаю, как считаю нужным. В конце концов, я здесь хирург, а значит — творец».
И когда Юля, высказав все, что, по-видимому, она думала на тот момент, вышла из его кабинета, нарочито громко хлопнув дверью, он торопливо полез в свою записную книжку, чтобы найти там номер телефона Ники. Приказав ей как можно быстрее сдать необходимые анализы, он созвонился с анестезиологом, который должен был работать эти два операционных дня, о чем-то быстро переговорил с ним и, улыбнувшись, дал телефону отдых. Следующие полчаса он, раздумывая и напевая себе под нос, с улыбкой рассеянно перелистывал анатомический атлас в разделах «Голова» и «Шея», как он всегда делал перед интересными операциями.
В палате хирургического отделения осторожно приоткрылась дверь. В ней лежали пятеро больных, но вошедший, быстро окинув взглядом комнату, мгновенно увидел того, кого искал. Маленький Ашот лежал на боку, повернувшись к стене, и одним глазом (другой все еще был в повязке) читал Достоевского.
— Ну, здравствуй, крестник! — сказал мужчина, подошел к его кровати и протянул ему руку. Ашот вначале не узнал этого человека. Ему даже показалось, что он видит его первый раз в жизни, но как только он прикоснулся к протянутой ему крепкой руке, он узнал незнакомца. Тактильной памятью — мало еще известным науке чувством — он вспомнил, как эта же сильная рука поддерживала его в ту ужасную ночь, когда он, раненный, пытался доползти до больницы.