Страница 73 из 123
. — Принято хвалить женщину, а не вещь, которая на ней надета, — холодно сказала она.
— Ну извини, — отмахнулся Барашков. — К женщине, то есть к тебе, я привык, а вот такой костюм вижу в первый раз! Дай пощупать!
— Руки! — решительно сказала Мышка. — Конфету все-таки слопали, руки не помыли, а туда же, за вещь хвататься! Уходите, я закрываю! — Она повернула ключ в двери своего кабинета, а Барашков пошел к Тине, еще долго крутя по дороге рыжей головой. А Маша, пока стояла на площадке и ждала лифт, действительно столкнулась с Дорном. Он сначала даже не узнал ее, а узнав, критически осмотрел костюм, похвалил и сказал:
— Ты в нем прямо как Снегурочка! Только шапочки не хватает с помпошкой! И шестерых зайцев вокруг. — А про себя подумал: «Вот бы Алле такой костюм! Или, на худой конец, Райке. Мышке он не идет, она слишком маленькая. И кто ее одевает? Неужели без глаз?»
«Убить бы всех мужиков!» — подумала Маша, больше не повернув головы в его сторону. Когда двери лифта закрылись, она уже с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать.
— Козлы! Какие козлы! Что они понимают в женщинах? — бормотала она сквозь слезы и щекой прижималась к круглому, необыкновенно красиво собранному в складки воротнику своего костюма. Пушистая голубая норка роскошно раскинулась по плечам.
А Дорна у его кабинета опять караулила Райка со своим постоянным требованием денег. В подтверждение решительности своих намерений она протянула диктофонную кассету.
«А, чтоб ее! — подумал Дорн. — Придется искать юриста, советоваться. Вот еще не хватало забот! Юрист скажет, чтобы я ни в коем случае не давал денег и от всего отпирался. Но я же уже дал?! А кто это может доказать? Деньги ведь не меченые? Нет, лучше тянуть время и уговаривать». Дорн вынул деньги из бумажника, и они тотчас исчезли в маленькой Райкиной лапке.
— Ну, присядь, кисонька, поговорим! — Он попытался ее обнять за уже значительно располневшую талию. «Бог ты мой, несколько дней назад она была гораздо тоньше! — с ужасом подумал он. — Срочно надо что-то делать!»
Райка выразительно помахала кассетой перед самым его носом.
«Отбирать бесполезно, наверняка у нее есть дубликат», — вздохнул Дорн.
— Ну, скажи, мое солнышко! — Он попытался быть ласковым. — Зачем тебе этот дурацкий шантаж? Жизнь может быть так прекрасна, надо только сделать то, о чем я тебе уже так давно говорю! — Владик постарался не произносить грубых слов, называя вещи своими именами.
— Хватит дуру-то из меня делать! — Глаза Райки были голубы, чисты и тверды как алмазы. — Попользовались, и хватит! Теперь мой черед пользоваться!
— Ты, случайно, не в феминистки ли записалась? — вяло поинтересовался Дорн.
— Никуда я не записалась, — спокойно сказала Райка, — но если деньги не будете давать, позвоню жене! Прямо на следующий день!
— Ну и чего ты этим добьешься? — спросил Дорн, начиная терять терпение. Больше всего на свете он ценил логику. В Райкиных доводах он логики не находил.
— Как чего? Не одной мне будет плохо! Вам тоже мало не покажется!
— Ну не покажется, я согласен. А тебе-то что от этого? Для тебя лично что изменится?
— А может, и изменится! — Райка презрительно поджала губы и отвернула голову к окну.
— Ну, ты упрямая какая! — попытался развернуть ее к себе Дорн. — Если не хочешь, обещаю, больше пальцем до тебя не дотронусь, только прерви беременность! Зачем тебе этот ребенок?
— Ну сколько раз объяснять-то! — Рая тоже разозлилась и стала кричать. — У меня нет денег! Я, может быть, хочу его в усыновление продать! Рожу ребенка и продам! Что тут непонятного? Сейчас тьма желающих купить детей! Своих родить не могут, так чужих покупают! Поняли наконец?
— Не понял, — покачал головой Дорн. От всей этой нелепицы, от того, что он накануне поздно лег, а сегодня рано встал, оттого, что жена его все время смотрела на него укоряющим взглядом, от дурацких сложностей в работе отделения, наконец, оттого, что по-прежнему билась головой об стенку эта его пациентка, от всего этого у него ужасно разболелась голова. Интересно, кончится когда-нибудь этот кошмар или не кончится никогда? — Я не понял самого главного, — сказал он Райке. — Ты знаешь, что такое инстинкт материнства? Даже суррогатные матери не все хотят потом отдать настоящим родителям выношенных по договору детей. А ты почему-то думаешь, что тебе будет легко оторвать от сердца собственного новорожденного ребенка!
— А вы вообще предлагаете его убить, — равнодушным голосом произнесла она. Дорн не нашелся что ответить.
— Ты заварила такую кашу, — сказал он, — что я не знаю, что делать!
И это было правдой. Он действительно не знал не только что делать, но и что сказать. Он чувствовал лишь одно — никакой ребенок ему не нужен!
— Деньги давайте и не берите в голову! — сказала Райка и фыркнула носом. — Как-нибудь все устроится. А мне пора уже и квартиру в Москве снимать, а то скоро слух пойдет по всему поселку.
— Послушай, — сказал он, — ты обещаешь, если я буду тебя финансировать, избавить меня от всех этих подробностей?
— Подумаю! — ответила ему Райка. — А то как пользоваться на халяву, так все мастаки, а как ответ держать, так в кусты! — Она выплыла из кабинета, будто груженная по самую ватерлинию каравелла.
А Дорн подумал, глядя ей вслед: «Рвать когти и искать другую работу? Не поможет. У нее адрес есть. Тьфу ты, пропасть! Это же надо было так вляпаться!» И с какой-то бесприютной тоской он вдруг понял, что многое бы отдал, чтобы никогда в жизни больше не видеть женщин.
Таня тоже первым делом заметила Мышкин костюм. В толпе прохожих, идущих к переходу метро, она увидела костюм — точно такой же, какой Филипп Иванович предложил ей купить в Париже, а в костюме женщину, в которой, только когда она подошла совсем близко, Таня не без удивления узнала Мышку. Сама Таня была в голубых джинсах и той самой курточке из шкурок с очаровательным хвостиком, болтающимся сзади, которую получила от него в подарок на день рождения. А когда Маша подошла ближе, Таня разглядела и знакомые треугольнички бровей, и круглые проницательные глаза.
«Вот те на! Так вот почему он казался мне на кого-то похожим! — чуть не сказала Таня вслух. — Как же я сразу-то не могла сообразить! Ведь Мышка-то у нас на самом деле Марья Филипповна! Отчество, встречающееся чрезвычайно редко! Впрочем, — усмехнулась она, — завести в Париже роман с отцом своей подруги, никогда до этого не встречаясь с ним, — да, такое и в самом деле предположить было трудно!»
И пока они с Мышкой обнимались, целовались и рассматривали друг друга вновь, будто раньше никогда не видели, в голове у Тани созрело решение не рассказывать Машиному отцу до поры до времени, что она, оказывается, хорошо знакома с его дочерью, а потихоньку собрать у Мышки информацию об отце.
Валентина Николаевна еще в течение нескольких суток пребывала, накачанная лекарствами, то в состоянии полубодрствования, то в беспамятстве. Иногда на короткое время она приходила в себя и видела возле своей постели разных людей.
Чаще всего она видела маму, но бывало, открывала глаза — рядом сидел отец; Барашков и Маша, сменяя друг друга, дежурили возле нее постоянно. Однажды она очнулась и услышала малознакомый голос. Открыла глаза и сразу узнала, кто говорил. Голос принадлежал Людмиле, жене Барашкова, она что-то с упорством доказывала ему. Тина всмотрелась внимательнее. Увидела мягкие каштановые кудри Людмилы, внимательный, добрый и теплый взгляд, которым она окидывала Барашкова, и с облегчением подумала, что поступила правильно, прервав свой производственный роман.
— Хорошая вы пара! — сказала она, глядя на них. — Будьте счастливы!
Но они не поняли ее высказывания, будто благословения. Тина внятно говорить не могла, да и голос у нее утратил привычные тона.
— Все будет хорошо, дружок! — наклонилась к ней Люда. — Только потерпи сейчас, пока готовят к операции! Как удалят эту опухоль, сразу будет легче, вот увидишь! У меня была родственница, у нее точно такая же штука, так она после операции прожила еще двадцать лет! И умерла потом оттого, что попала под машину!