Страница 69 из 123
Мышка уже знала, что он скажет дальше. Она села за свой стол, уткнула лицо в ладони.
— И вот прихожу в это отделение я, реаниматолог Барашков. И что, как ты думаешь, говорит мне дежурный врач, когда я начинаю там толкаться и лезть со своими, пускай и грамотными, советами? — Мышка молчала, да он и не ждал от нее ответа. Он закончил сам: — Они говорят мне: «Дорогой друг! Когда вы забирали от нас больных в свое отделение, мы не мешали вам работать. Вы лечили больных, вы за них отвечали. Теперь и вы не мешайте нам! Вы улучшаете свое благосостояние, а мы выполняем вашу работу. За больного доктора здесь отвечает наш врач, и пусть он и лечит его так, как считает нужным». И я уверен, — добавил с горечью Барашков, — что про себя они думают: «А не пошел бы ты, Барашков, отсюда к чертовой матери?»
Сейчас мы не можем повлиять на состояние Ашота. Завтра мы не сможем повлиять на состояние Тины, — с горечью продолжал он. — А ты тут сидишь, — он опять указал пальцем на Мышку, — во всей этой красе, и думаешь, что так и надо?
— А что мне надо делать? — подняла из ладоней заплаканное лицо Маша. — Если хотите, я пойду к главному врачу, попрошу, чтобы он временно откомандировал вас в третью хирургию к Ашоту. Правда, я никогда не слышала, чтобы так кто-то делал.
— А так никто никогда и не делал, — ответил Аркадий. — Отделение — это живой организм. Что это будет, если врачей станут дергать туда-сюда как марионеток?
— Но вы хоть видели, как его лечат? — спросила Мышка.
— Почти нет. — Аркадий вздохнул, стал опять тереть кулаком о кулак. — Я даже не успел его как следует посмотреть. Я пошел в ординаторскую, там не было никого. Пошел к заведующему — тот ушел мыться на операцию. Пошел в палату — там крутится новый доктор. Он встал на пороге. Мол, все делается как нужно, после поговорим. Тут же медсестра подскочила, к счастью, знакомая: «Все, все, все, Аркадий Петрович, не волнуйтесь, не мешайте, мы вас известим, когда он придет в себя!» — Аркадий опять треснул по подоконнику. — А он уже шестой час после операции не приходит в себя! — Подоконник опять содрогнулся от его удара. — Ты понимаешь хоть, что это значит?
Мышке показалось, что внутри у нее больше ничего нет, никаких внутренних органов, ни сердца, ни мозга, одна пустота. Она не успела ответить, открылась дверь, и в кабинет вошел Владик Дорн.
— Друзья собираются вновь! — с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, сказал он. — Вы так тут орали, — обратился он к Барашкову, — что я слышал ваш разговор из палат, хотя специально и не прислушивался. Боюсь, что то же самое слышали и больные. И может быть, не только на нашем этаже. Так я хочу вас спросить, вы что же, серьезно полагаете, что от нашего отделения нет никакой пользы? И мы тут сидим, этакие проклятые капиталисты, и накапливаем не принадлежащий нам капитал? — Мышка внезапно почувствовала, как ее внутренние органы, во всяком случае сердце, потихоньку возвращаются на место. — Но если бы это было так, — продолжал Дорн, — врачи из всех отделений не присылали бы нам своих больных во всех мало-мальски сложных случаях на диагностику, а больные не спешили бы расставаться со своими деньгами. Я уж не говорю о пользе отделения магнитно-резонансной томографии, которое тоже не существовало бы, будь у нас все по-старому! — Мышка выпрямилась и уже смелее смотрела на Барашкова. — А вам, Марья Филипповна, — повернулся к ней Дорн, — надо Барашкова просто уволить! Пусть он тогда идет хоть в третью хирургию, хоть в десятую или вообще неизвестно куда и там проявляет свои способности диагноста на пальцах! Кстати, в день получки вспомнит и о том, как он ругал здесь нашу зарплату!
— Ну, Владислав Федорович, это уж вы загнули! — огорчилась концом его выступления Маша, которая всегда желала одного только мира, не войны.
— Да мне и самому все это осточертело! — вдруг весьма неожиданно для Маши сказал Аркадий. — Вот прооперируют Валентину Николаевну, и я сам уйду!
— Аркадий Петрович! Зачем вы так? Не обижайтесь! — Маша стала заглядывать в лица обоих, пытаясь найти в них следы раскаяния. — Производственные конфликты бывают во всех учреждениях, я даже книжку по психологии читала! — жалобно говорила она. — Ну не ссорьтесь, пожалуйста, мы все здесь нужны друг другу!
— Не знаю, кто здесь кому нужен, — холодно произнес Владик Дорн, — но сейчас я должен у вас выяснить, куда мне завтра класть поступающего больного, который был запланирован именно на это число и на эту палату, в которой сегодня лежит ваша драгоценная Валентина Николаевна. Этот больной, — тут Владик Дорн сделал выразительную паузу, — собирается платить за лечение и будет мне сейчас звонить. Мы ведь, как известно, на самофинансировании. И что я должен ему ответить?
— Мы переведем Валентину Николаевну в соседнюю палату. — Мышка умоляющими глазами смотрела на Барашкова. — Она лишь ненамного меньше, чем та, в которой она сейчас находится! Ведь Валентина Николаевна не будет проводить в палате заседания какого-нибудь совета! — Мышка умильно сложила руки на груди, пытаясь добиться согласия. — А я пойду сейчас к главному врачу и попрошу его, чтобы он забирал своего родственника, который уже и так на халяву пролежал у нас десять суток. И вообще, судя по его состоянию, он уже должен ехать к себе на Украину и там веселить народ, а не прыгать у нас в отделении! Потом у нас есть еще коммерсант, чье состояние тоже не так уж плохо. Во всяком случае, вчера он довольно бодро проводил у нас совещание со своими сотрудниками. И в конце концов, у нас есть еще две небольшие запасные палаты!
Мышка говорила торопливо, так, чтобы Дорн не мог вставить реплику, но это не помогло.
— Человека такого ранга положить в запасную палату — все равно что плюнуть ему в лицо! Он больше никогда к нам не обратится! Что же касается коммерсанта, пусть хоть десять совещаний проводит у нас под присмотром. Лишь бы деньги платил.
— У нас все-таки больница, а не «Палас-отель», — значительным голосом произнес Барашков. — И больные должны стоять к нам в очередь за лечением, а не за комфортом. И своего нового больного клади либо на свободное место, либо на место юмориста. И если он не оценит твое лечение — пусть плюет куда хочет! Мне до этого дела нет, значит, ты так лечил! Но если кто тронет Тину с ее места хоть пальцем, будет иметь дело лично со мной! Никакая Марья Филипповна тогда тебя не спасет! У меня и справка от нашего психиатра есть! Так что учти! — пригрозил он на прощание Владику Дорну и вышел из кабинета. Маша посмотрела на Дорна, а тот на закрывающуюся за Барашковым дверь.
— Ну и долго ты будешь терпеть этого придурка? — зло сказал Мышке Дорн. — Имей в виду, скоро лопнет терпение у меня! — Почему-то он, увидев отчаяние в Машиных глазах, еще больше от этого разозлился и тоже, выходя из кабинета, хлопнул дверью. — Ничего не могут решить самостоятельно эти бабы! Ну ровным счетом ничего! — Он почему-то отнес сюда всех близких ему женщин — и Мышку, и Райку, и собственную мать, всю жизнь безвольно терпевшую его отца, и даже жену Аллу, хотя она ничего не знала о событиях в отделении и была совершенно ни в чем не виновата
«И бог его знает, что с этой делать!» — подумал он про больную с непонятного происхождения головной болью, к которой он направлялся в палату.
Мышка же отправилась смотреть куплетиста и коммерсанта, чтобы решить, кого из них выписывать из отделения, а кого оставлять. По дороге медсестра Рая подозвала ее к городскому телефону, установленному на посту.
«Кто это может звонить мне сюда, когда в кабинете давно уже есть другой номер?» — удивленно подумала Мышка и сказала:
— Алло?
В ответ ей раздался ужасно знакомый, но вместе с тем неузнаваемый пока голос. Так разговаривать с ней мог только достаточно близкий человек, которого, впрочем, она долго не видела и не слышала.
— Ну это же я, Таня! Соскучилась! — пояснил голос в трубке, и теперь в Мышкином сознании он тотчас же трансформировался в прекрасное лицо, обрамленное белокурыми волосами, в глаза ясной синевы, в статную фигуру, в насмешливую речь, в спокойное отношение к делам.