Страница 56 из 123
— Что они тут стоят, на что смотрят? — удивлялась Янушка. Таню заботило другое.
— Ну есть же музеи современного искусства, — с возмущением говорила она, — ну и пусть бы всю эту современную красоту ставили там! А здесь, рядом с колонной Наполеона, весь этот модерн выглядит как на корове седло! Все равно что у нас на Красной площади поставить эти обрубки!
Янушка с Таней была не согласна.
— Каждый век, каждая эпоха стремятся донести до человечества свои плоды. Поэтому и здесь, и в Тюильри тоже поставлены современные скульптуры.
— Это решение скорее политическое. Таким образом французы стремятся показать, какие они демократы. Мол, вот, пожалуйста, никакое искусство нам не чуждо!
— Вы, русские, помешаны на политике, — заметила Янушка.
— И правда, — расхохоталась Татьяна, — хотя в Москве за мной этого недостатка не замечалось! Но послушай… — Тане в последнее время все время приходилось искать ответ на один мучивший ее вопрос. — Ты не скучаешь по своей Чехии?
Янушка задумалась.
— Скучаю, конечно, но тебе этого не понять. У вас большая страна, вам не скучно! Если хочется, можно поехать работать в Сибирь, или на Дальний Восток, или на Крайний Север, или на Юг. А моя страна очень маленькая. Хоть и очень красивая. Работы для меня мало, а я хочу что-то еще сделать в жизни, кроме как родить детей, выйдя замуж. Ведь я жила не в столице, а в маленьком городке. А у нас для женщины всего несколько путей. Главный путь — замуж. Еще можно работать в магазине. Быть парикмахером уже сложнее, большая конкуренция; косметологов тоже много. Врачи у нас почти все мужчины. Можно еще, правда, учить детей в школе. Вот если у меня ничего не получится, я пойду в школу, буду преподавать биологию. Но жить в нашем маленьком городе — все равно что прожить всю жизнь в одном доме с одними и теми же соседями и даже не стремиться увидеть соседнюю улицу.
— А я тоже хотела бы замуж, — призналась Таня. — Но не для того, чтобы рожать детей, а для того, чтобы быть независимой в средствах и делать что хочу!
— Вон мадам Гийяр и делает что хочет, — заметила Янушка. — Целыми днями сидит, как сова, за перегородкой. Красивая жизнь — сказки для бедных. Но буддистская философия внушает, что у человека всегда бывает денег столько, сколько нужно лично ему. Ни больше ни меньше.
— Но видела бы ты наши маленькие города! Что бы ты сказала тогда! — вздохнула Татьяна. — Это только кажется, что можно поехать жить хоть в Сибирь, хоть на Дальний Восток. У нас сейчас народ поумнел, романтиков мало; наоборот, все издалека стремятся в столицу. Что там делать, на Севере? Только машинами японскими торговать да нефть добывать вахтенным методом, — хмыкнула Татьяна.
Янушка пожала плечами:
— Было бы желание, а дело можно найти везде…
— А твой мужчина был хороший художник? — вдруг неожиданно спросила Таня. Уж очень ей хотелось, чтобы Янушка перестала быть мудрой, как Минерва, и рассказала о своем романе.
— Он зарабатывал тем, что всю жизнь копировал импрессионистов на продажу. Особенно хорошо у него покупали американцы «Подсолнухи». Ему было сорок, у него было море женщин, он сам всех бросал. А если кто и приживался у него, то редко выдерживал рядом с ним больше четырех месяцев, а я задержалась на полгода. Этого времени, потраченного на любовь, на ненависть, на беспамятство, мне хватит, должно быть, на всю оставшуюся жизнь!
— Что, было так плохо? — удивилась Татьяна.
— Представь себе, что тебе надо заниматься делами, учиться, работать, а с тобой живет весьма симпатичный, умный, но капризный гость, который съедает все, что только появляется в поле его зрения, беспорядочно выпивает, беспрестанно курит, балуется наркотиками, приводит молодых мужиков под предлогом того, что ему непременно надо взбодриться, внушает тебе постоянно, что ты дремучая и нецивилизованная, и к тому же обвиняет тебя во всех своих жизненных неудачах, хотя ты совсем недавно приехала из другой страны! Еще он все время спорит с тобой по поводу приготовленных тобой блюд: «У нас во Франции это готовится не так!» — «Но это чешское блюдо!» — «Все равно, — как правило, гордо провозглашал он. — И салат надо подавать не перед первым блюдом, а после второго!» Иногда мне было просто смешно, а иногда хотелось запустить в него сковородой. В конце концов я вовсе перестала готовить, чтобы не совершить убийства. — Янушка весело расхохоталась.
Таня высоко подняла красивые брови, задумалась.
— А мне здесь и вообще не до романов, — наконец сказала она. — Я очень устаю!
И действительно, в первый год работы она уставала так, что стоя засыпала в метро. Когда она пересаживалась с радиальной линии на кольцевую, глаза ее сами собой закрывались, и вместо названий «Порт-рояль», «Ваве», «Дюрок» ей чудились «Павелецкая», «Таганская», «Курская». А когда она их открывала, мотала головой — все вставало на свои места: она подъезжала к нужной остановке, к «Дому Инвалидов».
Впервые сюда, к могиле Наполеона, она пришла опять-таки с Янушкой. Та показала ей черную дыру в полу в середине огромного собора и заговорила о том, что, на ее взгляд, было бы гораздо лучше, если бы он покоился один где-нибудь на скале на острове Святой Елены. Янушка очень уважала Наполеона.
— Наверное, предполагалось, что здесь он будет вместе со своими солдатами? — спросила Таня.
— Такие люди не могут рассчитывать на дружбу ни при жизни, ни после смерти, — ответила Янушка. — Их удел — восхищение, страх, возможно, предательство, но дружба — никогда. Примазываться к славе великих или же просто известных — желающих много. Но, если вдуматься, рассказы примазывающихся всегда однотипны: они подчеркивают, как некто великий ценил и любил их, они мечтают, чтобы сияние чужой славы коснулось и их бренных физиономий. А сами великие — всегда одиноки.
В эти минуты Таня по-новому смотрела на подружку. В этой пичуге ей открывались такие черты характера, о которых и не подозревала.
— И ты тоже одинока? — спросила ее Таня.
— Я не одинока. Я — свободна, — засмеялась Янушка. — А это разные вещи. Я привыкла думать, что моя жизнь — прежде всего моя жизнь. Я сама себе хозяйка, госпожа и ни в коем случае не критик. Я живу как хочу и как у меня получается. Мне некого любить, кроме своих родных, но и винить тоже некого. Это один из способов существования современных людей. Одиночество — прекрасно, если это осмысленное Одиночество с большой буквы.
— Я не могу жить одна, — сказала Таня. — Я не переношу одиночества.
— Что ж, ты ведь не буддистка! — с некоторой долей снисхождения сказала ей Янушка.
Таня вспомнила этот разговор так ясно, будто он состоялся вчера. «Да, оказывается, очень трудно жить одной», — подтвердила она, мысленно простилась со своим бывшим домом, пересекла бульвар и пошла от нечего делать к Люксембургскому саду. Хрипловатый голос Джо Дассена, певший миру про любовь в Люксембургском саду, очень любила ее мама.
Прямоугольник сада, совсем небольшой, был ограничен осенними деревьями, чьи кроны вовсе не думали еще осыпаться, не то что в Москве в это время года. На огромных клумбах еще даже цвели запоздалые лилии, хотя листья их, высокие и густые, уже были будто поедены ржавчиной и казались сухими. Напротив музея Родена Таня присела и вновь достала телефон. На этот раз ей повезло — ответил заботливый, взволнованный голос мамы.
Ни поздравления, ни расспросы уже не имели значения для Татьяны. Ей важен был сам голос. Живой мамин голос, действующий на уровне подсознания. Дающий ощущение того, что она, Таня, не одинока в этом мире, что она любима, что у нее есть дом и там ее ждут. И Таня, не осознавая этого, готова была слушать мамин голос еще и еще, будто зверек, выдернутый из гнезда, плачущий по ночам и ищущий пропахшую матерью тряпку.
— Вы там, как всегда, наверное, устроили обжираловку? — стараясь, чтобы вопрос казался как можно более веселым, спросила Татьяна. — Угоститесь и за меня на славу!
— Нет! — ответила мама. — Без тебя не хочется. У нас сегодня другое мероприятие. Мы с папой идем на концерт. Вон он уже одетый стоит в коридоре. Решили отметить твой день рождения нетрадиционным образом. Вот приедешь на Новый год, тогда уж устроим пир на весь мир!