Страница 10 из 111
— Вот-вот, — подхватил Пётр, — нам для Азовского походу деньги надобны. Не токмо монастырские — сибирские большие деньги. Тамо и золото, небось, отыщется, однако в цене золота мягкая рухлядь. Сбирают её с ясачных мало, надо бы вдвое более.
— Втрое, государь, а то и вчетверо...
— Вот я и мыслю поставить тебя ведать Сибирским приказом, — прервал его Пётр. — Будешь ты наместником сего обширного царства. Дам тебе полную мочь, дабы ты надёжных людей воеводами ставил, кои интерес государственный блюли б. Не под себя гребли, как нынешние.
Фёдор вздохнул.
— Чего молчишь? Ну? Верю в тебя, справно ты с китайцами сладил да и всё царство не токмо обозрел, но, можно сказать, своими боками ощупал, всё ведаешь.
— Велика тягость, государь, — наконец вымолвил Фёдор, — да коли велишь, взвалю на себя да снесу.
— Вот и ладно, вот и путём, — обрадовался Пётр. — Завтрева и указ велю учинить. А ты людишек, кои тебе ближе, собери. Которые с пользою тебе послужат.
— Для сего время надобно. Людей дельных на примете мало.
— Я тебе верю, — повторил Пётр, — ты сладишь.
На том и расстались. Фёдор пошёл к себе, размышляя. Не робость его взяла, а сомнение: где сыскать годных людей, на кого можно было бы понадеяться? Он мысленно объял и своё новое поприще, и ближних человеков и поёжился. Да, тягость громадная, под силу ли она? Легко взялся, а тяжело везти. По нему ли воз?
День шёл к вечеру, на солнце, торжественно и как-то неохотно клонившееся к закату, наползли лёгкие облака, и края их мгновенно зажглись, запылали, розовый отблеск лёг на церковные купола и позолотил их. Фёдор поглядел и благоговейно перекрестился. Вереница галок и грачей потянулись на ночлег куда-то к Коломенскому. Речка Яуза, которую он переезжал, уже как бы потяжелела, потемнела, одинокий чёлн рыбаря прибивался к берегу.
Фёдор держал путь в Немецкую слободу, хотел объявить свою новую ношу Лефорту, с которым тесно сошёлся. Ему нравились его беззаботная лёгкость, умение тотчас решить самое запутанное дело, весёлый нрав и здравый ум.
«Без иноземцев мне не обойтись, — думал Фёдор, — совет Лефорта необходим. Недаром государь так привязан к нему, всюду тащит его с собой, наградил высоким чином генерал-адмирала. Не грех посоветоваться и с Шафировыми. У них немало знакомцев среди своих. Ну и что, что выкресты? Государь не раз говаривал: по мне хоть крещён, хоть обрезан, был бы добрый человек и знал дело. Верно, очень верно! Все мы люди, а коли кто поспособней и поделовитей, тому честь и место».
Головин мыслил ровно со своим государем. Видел: здравого быстрого ума его повелитель, ничего чванного, церемонного в нём нет. Он прост со всеми и доступен всем. И Фёдор всё больше привязывался к нему, нисколько не поддакивая и не льстя, когда высказывал собственное мнение, расходившееся с мнением государя.
«Все ли владыки таковы? — порой думал он. — Наверное, нет». Он судил о боярах, с которыми приходилось заседать в Думе. Родовитые напускали на себя важность, бороду вздёргивали, отвечая, пешего ходу не признавали — только ездили либо в каретах, а на худой конец в возках. Кафтаны на них были шитого золота, пуговицы тож золотые, и все как один брюхаты от сытого ядения и безделия.
Пётр же был подвижен, челядь за ним не поспевала. Да и неудивительно: был он долгоног, что ни шаг, то аршин с гаком.
Лефорт бражничал и, завидев Головина, вскочил и жестом пригласил его к столу, за которым сидели шкипер Брант и виноторговец Моне.
— Будь четвёртым, Фёдор. Слыхал я, что знаменитый грек математик и философ Пифагор почитал четвёрку за счастливое число. В самом деле: два да два — четыре...
— Поздравляю тебя, Франц, — засмеялся Фёдор, — у тебя большие познания в математике.
— Нет, я скромен: в ней я почти не продвинулся, — весело отвечал Лефорт.
— У меня забота, и я хотел бы твоего совета.
— Сначала выпей, принеси жертву Бахусу, без неё не обходится ни одно дело. Это вино Монса, а у него не бывает плохих вин.
— Знаю, знаю, — и Фёдор осушил свой бокал. В пересохшем горле помягчело. И он не противился, когда Франц снова наполнил его. После третьего бокала Фёдор ощутил лёгкое кружение головы и, вовлечённый в застольную беседу, забыл, зачем пожаловал к Лефорту. Опомнившись, он жестом остановил Франца, когда тот вознамерился снова наполнить его бокал.
Наконец Бахусово действо закончилось вместе с последнею каплею вина. И Фёдор мог завести разговор о деле.
Франц словно бы протрезвел. Он отвечал разумно:
— Тебе нет нужды сидеть в Тобольске, так и скажи государю. Из приказа разошли верных людей, и пусть тебе доносят о делах да о доходах. Лихоимство воевод у всех на виду: не кисет — в карман не спрячешь. Управишь, сидя в Москве. Думаешь, ежели ты сидел бы в Тобольском, проку более было бы? Да вор — он из-под носу сворует! Положить этому предел невозможно. Во всех царствах-государствах так повелось, а на Руси, слышно, от века.
— Надёжных людей не знаешь ли?
— Прост ты, Фёдор. Да я разве надёжного человека выпущу? Никогда! — И он по слогам повторил: — Ни-ког-да!
Посмеялись. По дороге Фёдор заглянул в дом своего крестника. Павел — он в свои шестьдесят чувствовал себя глубоким стариком — дремал в кресле. Пётр сидел за книгою.
Завидя вельможного гостя, Павел встрепенулся и кряхтя покинул кресло.
— Милости прошу, Фёдор Алексеевич, дорогой гость, желанный гость. Рады, рады. Пётр, кликни слугу...
— Ничего не надобно, — оборвал его Фёдор, — як тебе с делом. Нет ли у тебя на примете смышлёных людей из вашей братии, кои бы мне службу сослужили?
— Как нет? Найдём, Фёдор Алексеевич. Смышлёные есть, достаточных нету. Трезвый ум мошну не тяготит.
— Надобны мне надёжные люди. Его царское величество Пётр Алексеевич указал мне ведать Сибирским приказом. Надобно от приказа комиссаров смышлёных послать, дабы доносили мне из воеводств из-под руки, каково там деется, сколь мягкой рухляди поставляют охотники тамошние да ясачные люди и сколь отсылает воевода на Москву. Казна оскудела по вине начальных людей, кои интерес свой выше интереса государства поставляют.
— Поздравляем вашу милость с милостию царской, — зачастил было Павел, но Головин перебил его:
— По мне это тягость, а уж потом милость. Так посоветуй.
— Есть братья Веселовские, все при языках, все толковы, все готовы служить тебе, боярин, и великому государю. Бойки да глазасты, польза от них может быть немалая...
— Боком слыхал, — почесал в затылке Фёдор, — да тут бы надобны при эдакой-то докуке дети дворянские. А они жидовины крещёные. Такого воевода задавить может. Комиссарское-то звание не великая оборона.
— Сам говорил: бог не выдаст — свинья не съест. Им тоже палец в рот не клади. Нас вот не выдал никакой бог, мы за тобою, заступником нашим, как за кремлёвской стеной. Грозную грамоту им сладишь, царским именем прикроешь.
— Ох, кисло мне, — вздохнул Фёдор. — Вели им завтрева в приказ ко мне явиться. Сколь их, смышлёных?
— Трое да один недоросль.
— Недоросля не надо, куда его? А ты во что уткнулся? — обратился он к Петру.
— Да вот отцовы книги перечитываю. Взял Эразма из Роттердама. «Похвала глупости» называется, истинно так: глупость правит миром.
— Знатное сочинение, — одобрил Головин. — Его уж успели с латынского на иные языка перевести.
— Токмо не на российский...
— Великий наш государь Пётр Алексеевич задумал многие книги мудрецов да искусников в разных делах переложить по-российски, да на кого сие возложить? Мне предлагал вот с латинского перевесть.
— Да я возьмусь, — выпалил Пётр. — Я уж тут кое к каким сочинениям приглядывался.
— Ишь ты, какой шустрец, — хохотнул Фёдор. — Доложу его царскому величеству, что таковой сыскался. Крестник мой.
— И берусь, и переложу! — задорно выпалил Пётр.
— А можешь некий образец представить? — засомневался Головин.