Страница 70 из 116
Ксандра хотела работать в школе среди лопарей.
— Это не по моей части, — сказал Крушенец, но вызвался проводить Ксандру в отдел народного образования. Там он горячо рекомендовал ее: дочь большевика, отбывавшего ссылку в Лапландии, сама жила в ней целый год.
Ксандру назначили в Веселые озера открывать школу. Получив бумажку о назначении и деньги на первоначальные расходы, она пошла в склад школьных принадлежностей и учебных пособий. Колян пошел с ней. Крушенец вернулся к своим делам.
Складом ведала старушка, коротко остриженная по обычаю передовых женщин тех лет и оттого сильно похожая на мужчину. Из тьмы неосвещенного помещения она вынесла на стол возле единственного окна стопку бумаги, пяток карандашей, столько же ручек, десяток перьев, один ластик и попросила расписаться в получении.
— И это все? — изумилась Ксандра.
— Вам даже больше, чем иным.
— Почему мне такая милость?
— Потому что вы едете в неоткрытую школу, на голое место.
— И мне — ни букваря, ни задачника, ни кусочка мела… Как же я?..
— Вы сколько-нибудь знакомы с нашим положением? — перебила Ксандру старушка. — При царизме для лопарей не было ни одной школы. После свержения царизма начали открывать, но тут захватили нас белогвардейцы, интервенты и все прихлопнули. Сейчас мы только-только начинаем просвещение лопарей.
— Но все-таки странно: школа без букваря… — бормотала Ксандра.
— А мне на вас глядеть странно, — сказала неодобрительно старушка. — Люди сделали революцию… Начинали тоже без ничего, с одним желанием справедливости, с одним горячим сердцем — и сделали. А вы шарахаетесь перед школой. Это ж не революция на весь свет. Стыдно быть такой паникершей, такой белоручкой! Изыскивайте, мобилизуйте что надо на месте. Рукавчики вот так, повыше! — Старушка сделала движение, словно закатывала рукава. — Наведывайтесь и к нам. Не сразу Москва строилась.
Ксандру сильно подмывало сказать старушке: «А знаете ли вы, куда еду я? Кого, что мобилизовать там? На сотню верст один поселок, один грамотный — Колян. На сотню верст ни тесинки, ни фанерки, чтобы сколотить стол, табуретку». Но Колян так тревожно глядел на нее, так упрямо тянул к двери, что она сдержалась и вышла.
На улице спросила:
— Ну, чего тебе?
— Ничего.
— А зачем тянул?
— Поедем. Там все будет. — Колян боялся, что Ксандра попросит другую школу, уже открытую, и старался поскорей увезти ее из Мурманска. — Все сделаем.
— Это кто же? — спросила Ксандра.
— Ты да я. — Колян говорил с уверенностью всемогущего.
Эта уверенность заразила Ксандру, и ей стало захватывающе интересно голыми руками, на голом месте устроить школу.
Пошли к вокзалу взять билеты на поезд. Железная дорога сильно упростила путешествия по Лапландии — так больше половины пути от Мурманска до Веселых озер можно было проехать в вагоне.
Город бурно строился, везде лежали бревна, доски, кирпич. На станции десятки, возможно, сотни вагонов этого добра ждали разгрузки. Оглядывая строительное богатство, Ксандра говорила с завистью:
— К нам бы такую станцию, мы бы на своих плечах перетаскали все, что надо, принесли бы всю новую школу!
— О да!.. — храбрился Колян.
— Что ж, начинаем?! — вдруг весело сказала Ксандра и повернула к одной из построек, возле которой толпились маляры. — Мы привезем свою школу отсюда.
У маляров она спросила, богаты ли они мелом.
Маляры обступили ее:
— А вам сколько, зачем?
И, когда узнали, что мел нужен для школы, писать, завернули Ксандре ком с человеческую голову.
— Сколько стоит? — спросила она.
— Об этом смешно говорить. Вообще мел стоит копейки. А мы дали вам из остатков. Берите еще! — И маляры начали выбирать хорошие кусочки.
Колян набил ими свои карманы.
Мел совершенно успокоил Ксандру. Зайдя к Крушенцу поблагодарить его за хлопоты и попрощаться с ним, она развернула глыбу мела и сказала торжественно:
— Вот закладной, фундаментальный камень. На нем мы построим нашу школу.
5
С очередным поездом выехали из Мурманска, а через десять часов сошли на станции Оленья. Там остановились у оленевода, где ждала Коляна его упряжка и собака Черная Кисточка.
Впереди был стоверстный бездорожный переезд. Колян с Ксандрой уложили на санки и крепко-накрепко привязали багаж, переменили русскую городскую обувь на лопарские тоборки. Пили отвальной чай. Молча и, казалось, вполне равнодушно глядевшая на сборы, хозяйка вдруг подсела к Коляну и спросила, кивнув на Ксандру:
— Девушка — руся?
— Да, русская.
— Отпусти ее обратно.
— Почему? — спросил Колян.
А Ксандра сказала:
— Меня никто не везет и не держит, я еду сама.
— Такие вы оба хорошие, веселые, и мне жалко вас. Вот послушайте, какое было дело. Один молодой лопарь работал на железной дороге и привез оттуда девушку-русю. Красивая была, светлая да румяная, как первая молодая заря после долгой полярной ночи; коса белая, пушистая, мягкая, как у песца хвост. — Лопарка потрогала косу Ксандры. — Вот такая. Весь поселок ходил дивиться на эту русю. Придут, выспрашивают, особенно женки:
«Глянется ли наша лопарская жизнь?»
Руся отвечает:
«Вот скребу, мόю, стараюсь поприглядней сделать».
И верно, когда ни придут, она скребет да моет что-нибудь: чашки, ложки, котлы, чайники. Щенков мыла: они, говорит, без этого паршивеют, разводят блох. И лайку бухнула в корыто с водой, только та вырвалась, убежала и больше не подходила к ней близко. Даже тупу, всю тупу — и стены и пол, и потолок — решила вымыть. Трет прутяным веником, скоблит ножом, моет с мылом, как лицо.
Приехали отец с матерью проведать ее, спрашивают:
«Как, дочка, живешь-можешь?»
«Какая тут жизнь? Проклятье, наказанье! — Бросила веник, плачет, жалуется: — Дым глаза выел. Волосы каждый день мою, а все равно грязны, черны. От самой пахнет, как от трубки. Чадная жизнь. Камелек чадит, хозяин не выпускает изо рта трубку — чадит. Соседи придут — чадят».
Соседи, какие были тут, потушили свои трубки. Она заметила это, перестала плакать, засмеялась, будто ей подарили песца.
А муж курит. Она и говорит ему:
«Ты хуже самого малого теленка. Он дает своей матери покой, не всегда тянет ее. А ты вечно сосешь свою трубку. Задушил меня. Вот хорошие люди погасили».
«Они в гостях, дома накурятся. А мне и дома покурить нельзя? Неужли с каждой трубкой выходить за порог?»
«Хороший муж бросил бы совсем».
«Хорошая жена сама подает мужу трубку».
И поругались. А потом чуть ли не каждый день ссора. В поселке только и видели: то она бежит к соседям жаловаться, то бежит он, то — соседи к ним, мирить.
— Все из-за трубки? — спросил Колян.
— Подряд пошло. Иной раз и не поймешь, из-за чего. Сильно разные были люди. Сколь ни старалась руся отмыть тупу, сломала об нее все руки, всю свою душу — и не отмыла. Стала просить мужа, чтобы стесал черное. Оно правильно, другого способа не было. А муж уперся:
«Все так живут, и ты проживешь».
Тогда руся придумала новое:
«Не хочешь сделать мне малой уступки, и я буду без уступки. Строй новую избу, с русской печью. Не построишь — уйду».
— И ушла? — нетерпеливо перебила Ксандра рассказчицу.
— Не-е-т. Долго еще жевали друг друга. Муж отказался строить новую избу: и лес далеко возить, а стекло, кирпич надо от самого моря. Пошло у них — каждое слово наперекор. Муж говорит:
«Учись шить малицы, тоборки, вышивать бисером. Какая же ты лопарская женка, если ничего не умеешь по-нашему?!»
Она ему:
«Я руся и никакой другой быть не хочу. Зачем мне ваши тоборки? А бисер я не вижу».
«Если безглазая, не надо было выходить замуж».
«Я у тебя стала безглазой, ты сделал своей трубкой».
Через год снова приехали родители и увезли русю с собой. Осталось на память о ней белое пятно в тупе. Муж, сказывают, как посмотрит на него, так плакать. И руся, сказывают, тоже плачет.