Темная сторона Солнца

– Куда едем? – спросил Сергей Анну.

– В школу, в которой я когда-то училась, – ответила та и махнула рукой проезжающей мимо машине. – Ты знаешь, меня пугает наша бабуля. Стала мне гадать на кофейной гуще, а потом побледнела и зачем-то дала мне крест матери.

– Старые люди обычно суеверны. Не обращай внимания.

Школа №178 ничем не отличалась от многих школ Еревана, располагавшихся в спальных районах. Просторный вестибюль с колоннами на первом этаже. Высокие окна с выгоревшими на солнце занавесками и хиреющими от недостатка полива цветами на подоконниках. Скрипучий, почерневший от времени паркет. Длинные, уходящие вдаль коридоры и ряд некогда ослепительно белых, а ныне обшарпанных дверей классов. Образование в таких школах оставляло желать лучшего, но именно в эту школу Гоар и Артур решили отдать свою дочь Лусине, а бабка Вардитер настояла, чтобы Арев училась вместе с сестрой. Арев проучилась в школе год, и это был единственный недолгий период в жизни сестер, когда они начали сближаться.

В отличие от бойкой, пышущей здоровьем сестры, Арев росла хилой и болезненной, часто пропускала занятия то из-за ангины, то из-за других болезней. Первые полгода обучения дались ей с трудом. Ей частенько приходилось краснеть за свое незнание и оставаться после уроков, чтобы наверстать упущенное. Лусине старалась поддержать сестру по мере своих сил. Частенько она подсказывала ей правильные ответы, за что получала выговор от учителей. «Она моя сестра, я должна ей помогать», – возмущалась Лусине, когда ее выставляли из класса за очередную подсказку. Она давала сестре списывать, но делала это так, чтобы учитель не заметил летящую через парту скомканную промокашку.

Лихо подтягивалась на турнике в физкультурном зале и, наблюдая за тем, как Арев тщетно пытается подтянуть подбородок к перекладине, подбадривала ее, крича на весь зал: «Ну же, сестра, давай! Смотри, как я подтягиваюсь. Давай!» Она вдруг стала напрашиваться в гости к Арев – навестить больную сестру и подолгу засиживалась в ее комнате, рассказывая, что за последние несколько недель в школе ровным счетом ничего не изменилось, а значит, Арев может не беспокоиться и сидеть дома, пока не выздоровеет окончательно. Бабка Вардитер радовалась происходящим переменам. «Я же говорила, что они подружатся, как только повзрослеют», – приговаривала она, наблюдая за тем, как сестры, сидя бок о бок на диване, листают букварь.

В конце года сестрам выдали табели и выяснилось, что, несмотря на болезнь, Арев догнала Лусине по всем предметам. «Смотрите, девочка болела, а какая успеваемость», – сказал учитель, вручая Арев табель с пятерками. Она улыбнулась и посмотрела на сестру. Лусо сидела за партой, и когда подняла глаза на Арев, те были полны плохо скрытой ненависти.

После уроков она заманила сестру на школьный стадион и долго гонялась за ней, размахивая портфелем, пока не догнала и не ударила ее с размаху по плечу, Арев упала лицом на асфальт и вскрикнула от боли.

– Я буду лучше тебя, все равно буду, – прошипела сестра, схватила валявшийся рядом портфель и широким взмахом разбросала его содержимое по стадиону, после чего показала язык и убежала.

Арев молча поднялась и стала собирать разбросанные тетради, книги и вылетевшие из расколовшегося на части пенала карандаши и ручки. Дома она соврала, что упала на уроке физкультуры, но Лилит, которая сердцем чувствовала, что дочь что-то скрывает, открыла ее портфель и увидела разбитый пенал и книги в изодранных целлофановых обложках.

– В следующем году мы переведем тебя в другую школу, – сказала она, укладывая дочь в постель.

– Хорошо, – ответила Арев.

Позже она поняла, что причина снисходительности сестры крылась отнюдь не в любви к ней и даже не в жалости, а в чувстве собственного превосходства, которым Лусине упивалась, возможно, первый и последний раз в жизни.

Остановившись возле двери с табличкой «История», Анна вздохнула. «Господи, помоги мне», – подумала она и три раза стукнула костяшкой указательного пальца по потрескавшейся краске.

– Входите, – послышался голос за дверью.

Анна открыла дверь и заглянула в класс. Он был пуст.

– Здравствуйте, – сказала она, озираясь по сторонам.

– Здравствуйте, – снова послышался голос.

Из-под парты вылез невысокий мужчина. Второй кандидат в отцы разительно отличался от первого. Жидкие грязные волосы, зачесанные так, чтобы скрыть залысину на макушке, сиротливо свисали на оттопыренное ухо. Острый нос с горбинкой, тонкие, в мелких трещинках губы, маленькие пронырливые глазки, выпирающие скулы и впалые щеки, которые не знали бритвы без малого неделю, говорили о том, что человеку глубоко безразлично, как он выглядит. Анна взглянула на его одежду и отметила засаленные манжеты и пожелтевший воротник расстегнутой рубашки. «Вот уж воистину человек-история», – подумала она.

– Вот, все-таки нашел, – отряхивая пыль с брюк, незнакомец помахал в воздухе книжечкой размером со спичечный коробок. Книжечка раскрылась, и Анна увидела классическую шпаргалку-ленту, которую испокон веков используют школьники и студенты. Она прыснула. Такие же шпаргалки делали ее однокурсники в институте. Резали тетрадь на длинные полоски и склеивали их в бесконечную ленту, которая исписывалась почерком настолько мелким, что впору было разглядывать ее под микроскопом.

– Учишь их, учишь… – покачал головой незнакомец и неожиданно хихикнул, как нашкодивший школяр. – Но я-то помню, кто за этой партой сидел.

– А мне больше нравились шпаргалки «длинные юбки»!

– Это как?

– Да все просто. Берется длинная юбка, к ней подкалываются шпаргалки, а во время экзамена юбка задирается и списывается все, что надо.

– Вот, девушки! Пользуетесь своим положением. Знаете ведь, что приличный мужчина не будет заглядывать вам под юбку, и придумываете черти что. Ну вот скажите мне, разве не легче выучить предмет, чем писать шпаргалки?

– Иногда легче. Смотря какой предмет.

– М-да, – учитель посмотрел на ленту и усмехнулся: – Небось Карапет всю ночь писал эту оду собственной лени.

– Возможно.

– Ну да ладно. Вы, я так понимаю, по поводу трудоустройства? Хочу вас огорчить – уже взяли человека на мое место. В новом учебном году он приступит к исполнению своих обязанностей, а я наконец-то смогу уехать в деревню и жить в свое удовольствие. Должно же быть у человека удовольствие, хотя бы на старости лет?

– Должно, – согласилась Анна, садясь за парту, – но я по другому поводу. Вы – Арташес Киракосян?

– Слушаю вас внимательно.

– Тридцать восемь лет назад вы работали в школе номер шестьдесят пять. Так ведь?

– Кажется, да. Не могу точно сказать. Я во многих школах работал.

Анна достала из сумки черно-белую фотографию с подписью внизу «8 «Б», 1970 год» и протянула ее собеседнику.

– Это ведь вы?

Киракосян хмыкнул и водрузил на нос очки в старой роговой оправе.

«Что-то здесь не так», – подумала Анна, обратив внимание, как задрожали его руки, едва он взял фотографию.

– Ну да, это я, а что? – настороженно спросил он.

– Среди ваших учениц была Арутюнян Карине. Вторая слева в нижнем ряду.

– Возможно, и была, вы думаете, я помню всех своих учеников? А вы, собственно, ей кем приходитесь?

– Я ее дочь – Арев.

– А-а-а-а, и что? – Киракосян направился к доске и взял кусочек мела. – Извините, но мне тут надо кое-что написать к следующему уроку.

«Он что-то скрывает, точно скрывает! Почему отвернулся от меня? Видимо, боится выдать себя», – подумала Анна.

– Я хотела поговорить о своей матери Арутюнян Карине. Вы ведь помните ее?

– Нет, не припоминаю. Я же уже объяснил, что не могу всех помнить. Это все? Извините, но вы меня отвлекаете.

– Вы не можете ее не помнить. Это точно. Я должна вам сказать…

Анна замолчала, продумывая следующий ход. У нее уже не осталось сомнений, что друг матери скрывает некую тайну, которую ни за что не выдаст, если она не пойдет ва-банк.

– Так вот, я знаю весьма пикантную деталь вашей биографии.