Страница 40 из 176
дружбы к русским от них не жди, потому что болезнь у них такая есть — национальный шовинизм называется.
Сто лет они ее против нас вынашивали и разучились видеть, где враг и где друг. Ты к нему с открытой душой и
радушием, а он тебя ножом. — Тут он опять кивнул в мою сторону. — Ему, видишь, невдомек, что не я его
угнетал, а царь и что я сам у царя угнетенный и сам против него борюсь. А если борюсь против царя, так, стало
быть, и ради финна стараюсь. Но ему где там разобраться! “Долой всех рюссей!” — и вся недолга. Нет у них
понятия о классовой солидарности. Интернационального сознания нет.
— Ну уж ты, Нил Прохорыч, их всех-то под одну мерку не ставь. У них тоже такие революционеры были
— ого, брат! Да и сейчас тоже, смотри, как широко развернулось движение за дружбу с нами.
Нил Прохорыч встал, поправил на облысевшей седой голове мятую серую кепку и спросил:
— Ты меня по делу потребовал или так просто?
— Да вот по этому вопросу только…
— Понятно. Не по делу, значит. А меня бригада ждет. Бывайте здоровы!
Сказав это, Нил Прохорович вышел, так и не посмотрев на меня ни разу. Председатель с укоризной
покачал ему вслед головой:
— Ух, и сердитый же он на вашего брата финна! Не может забыть обиды тридцатипятилетней давности.
Ни на какие компромиссы не идет.
Я поулыбался немного из вежливости, хотя следовало, наверно, поулыбаться от радости, что остался жив.
Но угроза смерти еще меня не миновала. Я был в плену у председателя, и неизвестно, какие сюрпризы он мне
еще готовил. А готовил он мне далеко не приятную кончину, судя по первому дню, и вряд ли собирался тянуть с
этим до конца недели, Осталось одно: придумать скорее, как незаметно выбраться из конторы. Главное —
выбраться, а там я сообразил бы, что делать. Там бы я кинулся в первый же проулок, оттуда на задворки, а
дальше — лови меня по русским полям и лесам! Но, чтобы выйти, нужен был предлог. Можно было, например,
достать из кармана пачку “Казбека”, подаренного Лехой, и сделать вид, что захотелось выйти покурить. Но тут
курили не выходя. Значит, этот способ не годился.
А пока я обдумывал другие способы, председатель занимался своими бумагами. Он прочитывал их и
подписывал, разговаривая с людьми и отпуская их одного за другим из конторы. Только меня он не собирался
отпускать. Мне он время от времени делал знак рукой, как бы говоря: “Ничего, сидите, раз уж вам так нравится
тут сидеть. Мы вас не прогоним”. И я сидел. Мне так нравилось тут сидеть. Давно я мечтал о таком счастье и
вот удостоился его наконец.
По другую сторону от меня разговаривали вполголоса четыре девочки. У них в руках был объемистый
пакет с какими-то семенами. Эти семена они готовились куда-то с кем-то отправить и по этой причине все
время озабоченно поглядывали в открытое окно. Я тоже поглядывал в открытое окно. Если не было толку от
поглядывания на дверь, то почему бы не перенести внимание на окно? Досадно только, что за окном была
людная сельская улица, а не глухой лес. Но все равно я смотрел в окно и заодно также на четыре круглые
головенки с короткими косичками и бантами, заслонявшие от меня окно. У меня тоже могли быть в очень
скором времени такие же четыре собственные девочки с такими же славными, озабоченными личиками. Но для
этого мне сперва надо было выбраться из конторы, где я сидел без надобности уже больше двух часов. Из
конторы мне надо было скорее выбраться! Вот с чего мне следовало начинать!
Я встал, озираясь вокруг, и попробовал сделать несколько незаметных шагов к двери. Сперва я
внимательно рассмотрел плакаты на стене, потом взглянул на закопченный потолок, а потом заметил что-то
интересное за приоткрытой дверью и потянулся туда. Не помню, что я там заметил интересное и к чему
потянулся. Но в это время председатель сказал мне ободряющим голосом:
— Ничего. Потерпите еще немного. Скоро парторг подойдет. Я уже послал за ним. Он займется вами по-
настоящему.
Вот что мне, оказывается, грозило. Меня опять настигал человек по фамилии Парторг, который собирался
заняться со мной не как-нибудь, а по-настоящему. Но как удалось ему опять меня настигнуть? И кто он такой
был, чтобы так упорно интересоваться моей персоной? Как звали его? Но, кажется, я уже начинал догадываться,
как его звали… И мороз пробежал у меня по спине от этой догадки, ибо этого человека, по фамилии Парторг,
звали, конечно, Иваном. И был он тот самый Иван. Иначе зачем стал бы он с таким упорством за мной
охотиться?
Я уже не садился больше на стул. Мне было не до стула. Я ходил взад и вперед по конторе, все ближе
подступая к порогу. Но переступить его так и не успел. Едва председатель отпустил последнего посетителя, как
в контору ввалились еще два парня, прикатившие к сельсовету на грузовой машине. Один из них подал
председателю на подпись разные сопроводительные бумаги, а другой сказал девочкам:
— Не поедет ваш учитель. Некогда ему. Велел вам передать, что на следующей неделе отвезет.
Девочки загоревали.
— Как же быть? А мы на сегодня обещали. Даже телеграмму отправили. Теперь нам верить перестанут.
А вы дотуда не поедете?
— Нет. Мы только до станции.
Я спросил:
— До какой станции?
— До Лоховицы.
— Это которая на железной дороге?
Парень удивился такому вопросу, но ответил:
— Да. Железнодорожная станция Лоховицы.
Я взглянул на председателя. Но он, подписав бумаги, обернулся к своей дочурке. Та сообщила ему
унылым голосом, прижимая к себе бумажный сверток:
— Они не едут в Таранкино.
И другие девочки по ее примеру выглядели не менее уныло. Я подошел к ним поближе. У меня тоже
могли быть в скором времени такие же славные, унылые девочки. Я спросил:
— А где это Таранкино?
Председатель ответил:
— Это в двенадцати километрах от станции Лоховицы, по ту сторону железной дороги.
— А сколько до Лоховицы?
— До Лоховицы тридцать семь.
— От вас туда часто идут машины?
— Нет. На этой неделе больше не пойдут.
— Ах, так…
Я напустил на себя озабоченный вид. Председатель спросил:
— А вас что интересует: Лоховицы или Таранкино?
— Меня все интересует.
Вот как я ему ответил. О, я знал, чем их можно взять! И я видел, как девочки торопливо зашептались
между собой, украдкой поглядывая на меня. Парни тоже медлили выходить, выжидательно обернувшись к нам.
Председатель сказал мне с улыбкой, кивая на девочек:
— Видали? Они уже готовы дать вам поручение в Таранкино. Рекомендация Нила Прохорыча в действии,
так сказать.
А один из парней, уже поставивший ногу на порог, сказал мне напрямик:
— Если желаете с нами ехать, милости просим.
Я взглянул на председателя, выражая своим видом вопрос и затруднение. Другое выражение, кажется, не
подходило для этого случая. Председатель улыбался, но молчал. Что-то надо было сказать, чтобы сдвинуть это
дело с места, и я спросил его:
— А там колхоз есть, в этом Таранкине?
Он ответил:
— Конечно, есть. Колхозы везде есть.
— Тогда хороню.
Так я ответил, потому что для меня было очень важно, чтобы там оказался колхоз. Как я мог без колхоза?
Мне непременно нужен был колхоз. Сколько времени я искал колхоз, мечтая вникнуть скорее в его хозяйство! И
тут я тоже не мог от этого отказаться. Очень хорошо, что там был колхоз!
Тем временем пакет перешел в руки самой старшей Леночки. И, когда я обернулся к ней, она сказала
смущенно, подняв на меня доверчиво раскрытые, ясные глаза:
— Это семена, для школьного питомника в Таранкине. Тут всякие: клен, береза, липа, бук. Желуди есть и
шишки сосновые. Это Симе Студниковой нужно передать. Она рядом со школой живет. А письмо тоже ей, для