Страница 3 из 23
– Ты что тут такое несешь?! Ты что вообще несешь?! Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?! В стране идет война с вредителями! Их тысячи! Десятки тысяч! Они окопались среди нас! А ты? Какое вообще ты имеешь право рассуждать?! Ты кто такой?! Тебя, зачем сюда в газету направили?! Направили работать! Освещать эту борьбу! Страна в опасности! Нарком НКВД товарищ Ежов повел непримиримую войну с этой сволочью! Он сдавил их в своих ежовых рукавицах! И вскоре многие гидры этой контры подохнут как собаки! А ты занимаешься какой-то болтовней! Демагогией! Да ты знаешь, что тебе может быть за твои слова?! А может, тебе жалко этих выродков?! Этих собак троцкистских?! А может, ты вообще с ними заодно?! – маленькие глазки Смирнова стали дикими.
Клюфт испугался не на шутку. Он прижался к стулу и зажмурил глаза. Главный редактор замолчал, тяжело дыша. Павел чувствовал на себе его пронзающий взгляд. Пауза зависла почти на минуту. Неожиданно спокойно Смирнов спросил:
– Ты еще с кем-нибудь делился своими догадками? Мысли свои кому-нибудь говорил?!
Клюфт открыл глаза. Смирнов отпустил его, стоял, упершись руками в бока.
– Нет, – выдавил из себя Павел.
– Хм, хоть тут дров не успел наломать, – главный редактор смахнул капельки пота со своей лысины и, тяжело вздохнув, сел рядом с Павлом.
Сняв очки, достал платок из кармана френча. Протирая линзы, тихо и почти ласково сказал:
– Понимаешь, Паша, такое вообще говорить нельзя! Никому! Никому! Понимаешь?! Сейчас такие времена начинаются, что можно запросто оказаться в стане врагов! Послушай меня, мой мальчик. Поверь. Поверь. Я чувствую, война будет жестокая и выживет в ней сильнейший. А болтуны и правдолюбы попадутся в лапы этих самых троцкистов-перевертышей!
Павел почувствовал: Смирнов говорит одно, а подразумевает совсем другое. Словно его слова предназначались кому-то третьему, невидимому, но присутствующему в этом кабинете. Клюфт с удивлением посмотрел на шефа и ничего не ответил.
Тот, закончив протирать очки, водрузил их на свой нос-картошку. Улыбнулся и, похлопав по плечу Павла, тихо сказал:
– Ладно, чтобы завтра статья была! И такая, какая нужна! И побольше всяких там эпитетов этим гадам троцкистским дай! Не жалей красноречия! Утром чтобы была!
– Да, но у меня нет дома машинки! Не положено ведь дома иметь! Запрет! Закон! – попытался оправдаться Павел.
Смирнов покачал головой в знак согласия и ответил:
– Возьмешь на ночь свою рабочую! Утром принесешь. И аккуратней! Неси в чемодане. Чтоб никто не заметил. Но чтоб утром статья была. Да, еще. Завтра напишешь еще одну заметку.
Смирнов встал со стула и подойдя к столу пошарился в бумагах. Отыскав какой-то листок, протянул его Павлу. Клюфт пробежал глазами по тексту.
«Долгое время в Таштыпском районе в должности прокурора подвизался враг народа буржуазный националист Угдажеков. На глазах у этого мерзавца открыто вели контрреволюционную работу буржуазные националисты, троцкистско-бухаринские бандиты, жулики, воры и проходимцы. Райпрокурор бай Угдажеков ежедневно получал десятки писем и жалоб от трудящихся о действиях врагов. По вполне понятным причинам он был глух и нем к этим сигналам».
Павел оторвался от писанины и вопросительно посмотрел на Смирнова. Тот грустно улыбнулся и кивнул головой:
– Да, Паша, да. Еще один вражина затесался. Это заметка из местной газеты «Таштыпский колхозник». Нужно будет ее перелопатить, а то местные журналисты конечно не фонтан, и тоже пустить в номер.
Клюфт сложил листок и вызывающе посмотрел в глаза редактора:
– А вам не кажется, Петр Ильич, слишком много что-то врагов? Как-то все это странно?
Смирнов покраснел, словно раскаленная сковородка. Глаза его налились кровью:
– Опять?! – взвизгнул он. – Опять?! Кто просит тебя оценки давать?! Кто ты такой?! Тебя сюда, зачем прислали?! Помогать разоблачать этих врагов! Помогать разоблачать! Понял?! – редактор вскочил со стула и забегал по ковровой дорожке кабинета.
Он мерил мелкими шагами помещенье. Клюфт сидел угрюмый, опустив голову. Главный редактор бросал на него гневные взгляды:
– Я вижу, товарищ Клюфт, вы слишком либерально, так сказать, настроены! Не за тем вас сюда партия и комсомол направили! Будьте добры, выполняйте свою работу! Вы боец! Идет война! А на войне, как говорится, действуют законы военного времени!
Клюфт твердо и громко ответил:
– А если эти люди невиновны? Что тогда? Кто за это ответит?
Смирнов рухнул на стул. Он, тяжело дыша, схватился рукой за сердце. Павел испугался, что редактору стало плохо:
– Что с вами?! Что с вами, Петр Ильич?!
Но тот отмахнулся от Клюфта, и устало ответил:
– Паша, Богом тебя прошу, молчи! Не говори больше такое! Прошу тебя! У меня ведь семья, дети! И ты такой молодой! Молчи и делай! Просто делай! И ничего не спрашивай! Ничего! Поклянись, что не будешь больше такое говорить?
Клюфт не понял, какое отношение к их разговору имеет семья редактора, но, почувствовав себя виноватым, буркнул:
– Клянусь…
– Вот и хорошо! А теперь иди. Иди, мальчик. Работай. Уже второй час. К утру надо статью написать. Постарайся. Сдашь завтра утром, я тебя после обеда отпущу отоспаться. – Смирнов устало махнул рукой.
Разговор окончен. Павел направился к двери. На ходу он услышал, как Смирнов тихо бросил ему вдогонку:
– Еще будет очень много мерзкого, Паша, в твоей жизни. Готовься.
Клюфт вернулся к себе в кабинет, быстро сложил печатную машинку в большой чемодан и, выключив свет, вышел. Закрыв дверь на ключ, он уверенной походкой прошел по коридору. В темноте длинного помещенья он не заметил, что за ним внимательно наблюдали. Грузная фигура Пончиковой притаилась в дальнем углу. Женщина проводила Павла подозрительным взглядом.
Павел любил ходить по ночному Красноярску. Пустые улицы. Свежий морозный воздух. И скрип снега под ботинками. Ночь словно затаилась. Ветра не было. Луна забавно разбрасывала свой унылый свет на сугробы. Почти желтые снежинки блестели в полумраке. Где-то вдалеке лаяли собаки. В воздухе стоял запах угольного дыма.
Павел любил этот запах. Он казался ему каким-то родным и уютным. Сразу вспоминалось детство и его родители. Зимние долгие вечера, когда вся семья проводила время вместе в большой гостиной. Мама играла на рояле. Отец читал стихи. А Павла заставляли петь песни, в основном посвященные рождеству. В печке горел уголь, он и попахивал как-то тепло и мило. Но это было так давно. Так давно, что Павел даже боялся вспоминать.
Клюфт шел быстрой походкой по проспекту Сталина, где находилась редакция газеты, к улице Обороны. До дома идти минут десять. Купеческий Красноярск построен так, что можно очень быстро из центра с многоэтажными большими, красивыми домами попасть в настоящую деревенскую заимку на окраине, где стоят обычные бревенчатые хаты с печными трубами и огромными воротами у ограды.
Павел несколько раз оборачивался и ставил чемодан с машинкой на снег. Закурив папиросу, он глубоко затянулся. Дым обжег легкие. Клюфт закашлялся. Сплюнув, поднял чемодан и двинул вниз к реке Кача. Улица Обороны была не очень длинной. Она упиралась в высокий холм, который называли «Караульной горой». Давным-давно, еще в семнадцатом веке, казаки, осваивавшие Сибирь, на этом холме построили маленькую часовню. С нее они наблюдали за южными окраинами. Оттуда на Красноярск делали набеги киргизы и хакасы, жившие тут еще до прихода русских. Часовня на караульной горе так и возвышалась над городом, напоминая о тех далеких временах.
Родовой дом семьи Клюфтов построили еще в девятнадцатом веке. Крепкий бревенчатый особняк с кирпичным полуподвалом был сооружен основательно, с запасом на временную прочность. Резные наличники на окнах и крытая железом крыша.
После революции дом у отца отобрали. Но жилищный комитет большевиков аптекаря Сергея Августовича Клюфта с семьей и маленьким Пашей почему-то не выселил, оставив довольно большую комнату в полуподвальном помещении. Окна этой обители находились на уровне тротуара. Когда маленький Паша смотрел из них на улицу, то видел лишь ноги проходящих людей. Но ему почему-то это нравилось. Маленькому Клюфту казалось, что ноги у человека – самая красивая, а главное безобидная для всех окружающих часть. Ноги никогда не дадут подзатыльника или пощечины. Ноги могут отнести тебя, куда ты хочешь.