Страница 101 из 121
Тартальоне похлопал Питера по колену:
— Эй, эй, будь хорошим туристом, а то не дадут печеньку, не употребляй слово на букву «д». Слово на букву «д» verboten! Е finito! Distrutto! Non esiste![31]
Лингвист театрально размахивал руками, загоняя слово «дoма» назад в норку, словно суслика, каждый раз, когда оно показывало голову. Питер вдруг возненавидел его, этого бедного сумасшедшего ублюдка, да, он ненавидел его. Он зажмурил глаза, открыл их снова и был ужасно разочарован, что Тартальоне все еще здесь, что мрак и смрад перегара не испарились и что не появилось то место, которого ему никогда не следовало покидать, — его собственный космос, его собственный дом, Би. Он застонал в тоске.
—Я скучаю по жене.
—Только не это! Только не это! — подпрыгнул Тартальоне, размахивая руками.
Его голые ступни отбарабанили сумасшедший ритм на полу, и, приплясывая, он испустил дикое «чш! чш! чш! чш!». Усилие вызвало продолжительный взрыв кашля. Питер вообразил, как отлетевшие кусочки легких крутятся в воздухе, подобно свадебному конфетти.
— Конечно, вы скучаете по жене, — пробормотал Тартальоне, когда немного успокоился. — Вы по всему скучаете, черт возьми, можно целую книгу написать о том, по чему вы скучаете. Вы скучаете по одуванчикам, по бананам, вам не хватает гор, и стрекоз, и поездов, и роз, и... и этой макулатуры в почтовом ящике, гори она огнем, вам нужна ржавчина на пожарных колонках, собачье дерьмо на тротуаре, закаты, ваш дядюшка — этот сукин сын с желтыми зубами и в кричаще-безвкусных рубашках. Вы хотите обнять старого мудилу и сказать: «Дядюшка, клевая рубашка, и одеколон у тебя что надо, покажи-ка мне свою коллекцию фарфоровых лягушек и пойдем погуляем по нашему старому городку, ты и я, что скажешь?» Вам не хватает снега. Вы скучаете по морю, non importa[32], что оно загажено — ради бога, — нефтяные пятна, кислоты, гондоны, разбитые бутылки, кому какое дело, это все еще море, все еще океан. Вам снятся... снятся только что подстриженные лужайки, снится, как пахнет трава, вы клянетесь, что отдадите десять тысяч зеленых или одну почку, чтобы еще хоть раз понюхать эту траву.
Для пущей убедительности Тартальоне глубоко потянул носом, потянул театрально, но так агрессивно, что казалось, его голова вот-вот лопнет.
— Все в СШИК... озабочены вашей судьбой, — осторожно сказал Питер. — Вы сможете отправиться домой.
Тартальоне хрюкнул:
— Lungi da me, satana! Quitate de delante de mi![33] Вы читали контракт с СШИК? Может, вам надо помочь в переводе жаргона? Что ж, тогда я к вашим услугам. Дорогой высококвалифицированный неудачник! Мы надеемся, вы наслаждаетесь расслабухой на Оазисе. На ужин цыпленок! Или что-то на него похожее. Так что располагайтесь, не считая дней, глядите в перспективу. Каждые пять лет или, может, быстрее, если докажете, что нехило тронулись умишком, вас отправят в то самое гнойное очко, откуда вы вылезли. Но не советуем. Чего вы туда намылились? Зачем? Ваш дядюшка и его сраная коллекция лягушек скоро отдадут концы. Все скоро отдаст концы. История станет историей.
Он ходил взад-вперед перед Питером, шаркая по грязному полу.
— В СШИК обо мне беспокоятся? Ну да, как же! Этот жирный китаеза... забыл его имя... Так и вижу, что он ночей не спит и все думает: «Как там наш Тартальоне? Счастлив ли он? Достаточно ли витаминов в его пище? Слышу ли я, как звонит колокол? Смыта ли уже часть суши морем, откололся ли кусок континента и я сам умалился ли здесь, к гребеням?»[34] Да, я чувствую их любовь. Кто там сегодня дежурный по любви?
Питер вынырнул из обморока — недолгого, всего секунда или две. Кожа на лбу натянулась. Он вспомнил, как однажды его лихорадило, что-то вроде сорокавосьмичасового гриппа, и как он лежал в кровати, пока Би была на работе. Когда он проснулся днем, в полубреду, сжигаемый жаждой, то с удивлением почувствовал чью-то руку на затылке, которая приподнимала ему голову, и стакан воды со льдом у своих губ. Значительно позже, когда ему стало уже лучше, он узнал, что Би проделала путь от больницы к дому только затем, чтобы дать ему напиться, а потом вернулась на работу — это вместо перерыва на обед.
«Да я бы не умер», — протестовал он.
«Я знаю, — ответила она. — Но я же тебя люблю».
Когда Тартальоне заговорил опять, тон его был уже философским, почти виноватым:
— Потерянного не воротишь, друг мой. Пусть гниет, а мы будем жить ради manana[35] — вот неофициальный девиз СШИК, мудрые, мудрейшие слова, достойные быть запечатленными в виде татуировки на каждом лбу. — Он помолчал. — Черт! Здесь не так уж и плохо. Я имею в виду это место — casa mia[36]. Днем тут повеселее. И если бы я знал, что вы появитесь, то принял бы ванну. Может, подкорнал бы свою древнюю barba[37]. — Он вздохнул. — Когда-то у меня тут все было. Tutte le comodita moderne. Todo confort[38]. Светильники, батареи, бритва для моей восхитительной физиономии, бумага подтереть задницу, и ручки тоже. Очки плюс три с половиной. Весь мир был мне устрицей[39].
— И что же случилось?
— Сырость, — сказал Тартальоне. — Время. Жизненные невзгоды. Вопиющее отсутствие множества людей, работающих сутки напролет, чтобы снабжать меня необходимым. Но!
Он забегал по комнате, послышался стук пластика с последующим всплеском погружения в колыбель, наполненную жидкостью.
— Но до того как они удрали, эти маленькие феи в купальных халатах, они передали мне один свой секрет. Самый важный секрет. Алхимию. Как превратить скучные старые растения в бухло.
Раздался еще один шлепок. Тартальоне протянул Питеру кружку, глотнул из своей и продолжил бесноваться:
— Знаете, что самое безумное на базе СШИК? Одна-единственная, но ужасная лажа? Я расскажу. Там нет перегонной установки. И нет борделя.
— Это две лажи.
Тартальоне проигнорировал его замечание, будучи уже подогретым:
— Я не гений, но пару истин познал. Я разбираюсь в существительных и глаголах, я знаю, что такое губные фрикативы, я разбираюсь в человеческой природе. Знаете, что люди начинают искать через пять минут после прибытия на новое место? Знаете, что у них на уме? Я вам скажу — как бы потрахаться и как бы добыть субстанцию, дурманящую сознание. Если это нормальные люди. И что делает СШИК в своей бесконечной мудрости? Что они делают? Они обшаривают весь мир, чтобы откопать людишек, которым это не нужно. Которые, может, и нуждались в этом когда-то, но больше не нуждаются. Ага, они могут врубить пару шуток про кокаин и про баб — вам знаком Би-Джи, как я понимаю?
— Знаком.
— Триста фунтов блефа. Этот парень убил в себе каждую естественную потребность или желание, известные человечеству. Все, что ему надо, — это работа и полчаса под огромным желтым навесом, дабы покачать мышцы. И остальные, Мор-телларо, Муни, Хейз, Северин, — я уж и забыл их чертовы имена, да какая разница, все они на одно лицо. Вы думаете, я — с придурью? Вы думаете, я — псих? Взгляните на тех зомби, приятель!
— Они не зомби, — сказал Питер терпеливо. — Они хорошие, порядочные люди. И стараются как могут.
Тартальоне сплюнул забродивший сок белоцвета в пространство, их разделяющее.
— Как могут? Как могут? Бросьте-ка ваши чирлидерские помпоны, padre, и посмотрите, что СШИК здесь натворил. Сколько тут по шкале живости? Два с половиной деления из десяти? Или два? Кто-нибудь учил вас танцевать танго, прислал ли вам хоть кто-то любовное письмо? А как там поживает родильное отделение СШИК? Не топочут ли там piccoli piedi?[40]
31
Воспрещается (нем., ит.).
32
Не важно (исп.)
33
Изыди от меня, Сатана! Ты мой соблазн! (исп.)
34
Ср.: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также если смоет край Мыса и разрушит Замок твой и Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол; он звонит и по Тебе» (Джон Донн. Духовные стихотворения. Стихотворение 17).
35
Завтра (исп.).
36
Мой дом (ит.).
37
Борода (ит.).
38
Все современные удобства, полный комфорт (ит., исп.).
39
Ср.: «Пусть устрицей мне будет этот мир. / Его мечом я вскрою!» (У. Шекспир. Виндзорские насмешницы. Акт II, сц. 2. Перев. С. Маршака, М. Морозова).
40
Маленькие ножки (ит.).