Страница 128 из 215
— Не дело защитнику отечества таким промыслом заниматься!
— Так для чего же добру даром пропадать?
— И пусть пропадает. Завтра в баталию пойдем, на смерть. Зачем лишний грех на душу брать?
И уж окончательно удивил старый солдат Василия, когда однажды после привала поднимался с сырого ложа веток, прикрытых плащами, где спали все вповалку, не считая караульных. Солдат не сел, как обычно садятся, пробуждаясь ото сна, а перевернулся на живот, отжался на руках, затем с трудом согнул ноги и, кряхтя, качаясь и балансируя руками, неуклюже поднялся, как, наверное, поднимается на задние лапы медведь.
— Что с тобой?
— Может, простыл, а может, старая рана покоя не дает. Когдато, еще под Нарвой, швед багинетом ударил.
— Ты и под Нарвой был?
— А как же! С господами шведами мы старые знакомцы.
— И теперь ты, ветеран, решился бежать из царского войска?
— Для чего все время о том толковать: бежал да бежал. Не так-то уж я и бежал, а просто ушел. И не куда-нибудь, а воевать с тем же шведом. Послужить отечеству можно и здесь.
— Чем тебя царь-то обидел?
— Меня самого? Да я его два раза в жизни и видел-то. Ничего царь. Статью удался. И норов у него не шуточный. Вон сколько народу в Воронеже загубил, пока корабли строил. А еще сколько загубит!
— Я из Львова, — сказал Василий. — Но наслышан о том, что пытается делать царь Петр. Царь хочет вывести Россию к морю. Это нужно. Да еще бояр поприжал, грамотных людей лаской не обходит.
— Только одно печали заслуживает: кнутом и палкой все дела решает. А кнутом человека даже в рай не загонишь. Вырвется и убежит. Кнут — он и есть кнут. Да еще очень хочется царю, чтобы мы стали еще больше шведами, чем сами шведы. Ну переодень меня в иноземный кафтан, так что я от этого перестану быть сыном своих родителей?
— Нет, тут ты ошибаешься, — твердо сказал Василий. — Нам всем, русским и украинцам, сейчас надо грамоты набираться, крепить войско. Ведь было время. Киевское княжество могло догнать даже светлую Византию. А то и обойти ее, стать еще просвещеннее. Не сумели мы тогда сами с собою и со своими характерами справиться. Сосед дрался с соседом. Потому и допустили татар и монголов на свои земли.
— Это когдато все было, а мы живем не когдато, а сегодня, — сказал солдат. — И сегодня у нас швед во дворе. А про царей скажу тебе одно. Раз уж без них нельзя, то пусть будет Степан Тимофеевич Разин. От него, от покойника, мы и пришли к тебе. Считай нас его солдатами.
— Вот ты каков! — удивился Василий. — Но Разин тоже жил и погиб не сегодня.
— А он не погиб! — возразил солдат. — Он убег и в народе скрывается. Ты почем, например, знаешь, что он еще не появится на Волге?
— Да просто потому, что Степан Тимофеевич давно сложил голову на плахе.
— А я не верю. Сказывают, в Африке есть православные, хоть и черные они все. Может, Степан Тимофеевич среди них?
— Нет, это придумали.
Вскоре отряд рванулся к Опошне и Будищам, обошел их стороной, возвратился к Решетиловке, а оттуда — к Ворскле. Тем временем Карл уже успел осадить Полтаву, а на другом берегу реки появились полки авангарда царской армии. Было совершенно очевидно, что под Полтавой быть баталии. Но что решит баталия, этого, конечно, никто не знал. Здесь и нашел отряд сотник Зверевский, посланный почти из-под Лубен. От имени гетмана Ивана Скоропадского он потребовал, чтобы «ничейный» отряд отныне подчинялся прямым распоряжениям гетмана. Одновременно гетман повелевал сообщить ему количество годных к бою людей, отписав отдельно, сколько конных, а сколько пеших, перечислить все вооружение отряда, запасы пороха, количество пушек, если таковые имеются. Василий ничего не ответил Зверевскому, но вручил ответное послание, в котором коротко рассказал об отряде, о последних схватках со шведами, но не преминул отметить, что считает себя подчиненным полковнику Семену Палию, который ныне прощен царем, спешит из Сибири на Украину, чтобы вместе со своими войсками принять участие в генеральной баталии со шведами. А потому просил пересылать дальнейшие приказы через Палия.
Зверевский прочитал письмо и почесал бритую голову.
— А надо ли тебе ссориться с гетманом? Палий тоже будет подчинен ему.
— Я бы хотел получить тому подтверждение от самого Палия.
— Так ли, иначе ли, но его милость гетман ставит непременным условием, чтобы вы без его ведома не делали попыток захватить Мазепу, а тем паче — судить его. Гетман желает сам судить изменника от своего имени и имени народа Украины.
— Если Мазепа будет нами захвачен, мы, с ведома Палия, готовы передать его в руки гетмана.
— Его милости гетмана, — поправил Зверевский. — Я передам твое послание, хотя мог бы дать совет быть с его милостью вежливей, если хочешь остаться во главе отряда, а после победы получить хорошую должность.
— Должности мне не нужны, — сказал Василий. — Те шестьсот человек, которые сейчас находятся в моем распоряжении, готовы к боям. Мы будем согласовывать свои планы с планами гетмана.
— Его милости гетмана Украины и войска казацкого, — почти с угрозой произнес Зверевский.
Минуло еще дней двадцать. И вездесущий Зверевский вновь отыскал отряд уже с категорическим приказом Скоропадского идти на соединение с главными гетманскими силами. Сам Василий именовался в этом приказе сотником Подольским, из чего можно было сделать вывод, что Скоропадский решил возвести его в этот ранг и таким образом прибрать к рукам.
— Еще и до полковников дослужишься! — сказал Зверевский. — Его милость ценит верных людей. Семен Палий уже в главной ставке войска царского. Его люди перешли под начало его милости гетмана Украины. Дело за вами.
Ссориться с гетманом было бы неблагоразумно да и ненужно.
Василий написал новому гетману письмо, в котором подчеркнул, что отряд честно исполнит свой долг в борьбе с врагом. А враг и у царя Петра, и у гетмана, и у тех, кто пришел в отряд Василия, сейчас один: шведы и переметнувшиеся к ним сторонники Мазепы. Потому отряд готов исполнять приказания как самого Скоропадского, так и генералов его царского величества.
В ответ последовал приказ «сотнику Подольскому» вести отряд поближе к Полтаве, тревожить неприятеля везде, где это возможно, высылать разъезды к его расположению, а пленных доставлять гетману для «дознания планов господ шведов и вероотступника Мазепы…».
— Пане сотнику, вы сегодня еще ничего не ели. Я принесла от общего котла…
Это была Евдокия, восемнадцатилетняя дивчина, появившаяся в отряде вместе с братом после боя у Опошни. В руках у Евдокии была оловянная тарелка с кашей. Она держала ее двумя руками прямо перед собой.
— С каких это пор я стал паном сотником?
— Все люди вас так называют.
— С легкой руки гетмана, что ли?
— Про гетмана я ничего не знаю, — сказала Евдокия и почему-то покраснела и опустила глаза. — А то, что вы не ели, знаю точно. Каша без сала, но вы все равно покушайте. Третий раз разогреваю.
Вперед, не оглядываясь!
— Нет воды? — спросил король. — Не пойму, о чем вы толкуете, граф. А это что?
— Это болото, ваше величество. Вода в нем гнилая.
— Вы преувеличиваете, граф. Велите мне принести немного этого болота…
И на глазах у первого министра и всего штаба король выпил полную кружку пахнущей прелью и серой мутной болотной воды.
— На походе как на походе! — сказал он. — Тут нет и не может быть пуховых перин, натертых воском полов и прочих райских прелестей. Кроме того, на войне часто люди гибнут. И это тоже неизбежно.
Возможно, своей сдержанности, а также умению искренне, а не только для формы выслушивать собеседника Пипер и был обязан тому, что в свое время король произвел его в графы, а затем и в первые министры. Пипер осмеливался даже иной раз возражать Карлу. Такого права не было больше ни у кого.
— Ваше величество, армия измучена болезнями и голодом. От Мазепы мы практически не получили никаких подкреплений, если не считать денег гетмана, которые нам сейчас совершенно ни к чему. На них здесь ничего нельзя купить. Конечная цель нашего похода так же далека, как и год назад. Теперь мы заняты бессмысленной осадой маленькой крепости Полтавы. Вы продолжаете выслушивать жалкого старика Мазепу, который советует совершить пешую экскурсию в Азию… Все это пугает, ваше величество, и озадачивает.