Страница 15 из 85
Касаясь целей «союзников», Савинков показал:
— Англичане очень упорно, очень много говорили со мной о том, что желательно образовать «независимый» юго-восточный союз из Северного Кавказа и Закавказья. Говорили о том, что этот союз должен быть только началом, что потом с ним должны объединиться Азербайджан и Грузия. Я в этом чувствовал запах нефти... в их интересах было, чтобы Россия была истощена возможно больше и чтобы сделать из России свою колонию.
Не оспаривая своей враждебной деятельности против Советской республики (с фактами спорить трудно), Савинков вместе с тем пытается найти для себя оправдание с точки зрения нравственности и морали.
— Я, Борис Савинков, — патетически восклицает он, — бывший член военной организации ПСР, друг и товарищ Егора Сазонова и Ивана Каляева, участник убийства Плеве и великого князя Сергея Александровича, участник многих других террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа и во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шел против русских рабочих и крестьян с оружием в руках. Как могло это случиться?
Итак, Савинков — «слуга народа, всю жизнь работавший только для народа»! То, что он и его друзья жгли и разрушали города и деревни, заливая их кровью рабочих и крестьян, и делали это на деньги, по указке и в интересах иностранных капиталистов, Савинков квалифицирует не как преступление, а как свои «прегрешения», «ошибки», да еще несознательные! «Я подчеркиваю, — говорит он, — моя невольная вина перед русским народом, вольной вины за мной нет».
«Савинков, — писал Луначарский в статье «Артист авантюры», — человек в высшей степени театральный. Я не знаю, всегда ли он играет роль перед самим собою, но перед другими он всегда играет роль... Савинков влюбился в роль «слуги народа», служение которому, однако, сводилось к утолению более или менее картинными подвигами ненасытного честолюбия и стремлению постоянно привлекать к себе всеобщее внимание...»
Попутно отметим, что кличка «театральный» была дана Савинкову еще полицейскими филерами в 1906 году.
Савинков не жалеет усилий, чтобы предстать в образе эдакого разочарованного, непонятого ни белыми, ни красными, всегда и во всем сомневающегося романтика, стоявшего выше грязных и кровавых дел, творимых его приспешниками. По словам Савинкова, монархисты и другие правые элементы ненавидели его, не доверяли ему, всеми способами, вплоть до покушений, старались от него избавиться.
Оставим в стороне подлинные чувства, питаемые к Савинкову некоторыми из его соучастников. Весьма возможно, что кое-кому из крайне правых группировок монархистов-черносотенцев он даже казался слишком «левым». Важнее другое. Действительный Савинков ничего общего не имеет с нарисованным им образом отчаявшегося и раздираемого сомнениями интеллигента, оказавшегося пешкой в чьих-то руках.
Благодаря незаурядным организаторским способностям, личной неустрашимости и тому качеству, которое Луначарский охарактеризовал как умение вжиться в свою роль и заставить поверить в нее других, Савинков все время находился на гребне контрреволюционной волны, на самой ее вершине. Не кто иной, как Савинков, создал и руководил многотысячной разветвленной подпольной контрреволюционной организацией «Союз защиты родины и свободы». Он организовал вооруженные мятежи в Ярославле, Рыбинске и Муроме, представлял силы контрреволюции за границей, выколачивал у буржуазных правительств средства на артиллерию, пулеметы и обмундирование для солдат Колчака и Деникина. Именно Савинкову было поручено формирование так называемой «Русской народной армии». Это он, Борис Савинков, являлся вдохновителем «зеленого движения», это к нему, уже после разгрома походов Антанты, протянулись нити заговоров, террористических актов и других преступлений, совершаемых его единомышленниками на советской территории.
Разумеется, Савинков как человек наблюдательный отлично видит разложение в стане врагов Советской власти, генеральскую грызню, подлинное отношение народных масс к вождям контрреволюции.
— Я помню, — рассказывает он, — как я зашел в белорусскую деревню, где-то во мху, в лесу. Ко мне подошли крестьяне... Я, помню, задал такой вопрос: «Врангеля вы знаете?» Имейте в виду, что я-то во Врангеля верил, во Врангеля эмиграция верила, во Врангеля иностранцы верили. Я помню, стоял там седой старик, посмотрел и говорит: «Как же, Врангеля знаю». «Что же вы думаете о нем?» Он махнул рукой и говорит: «Пан»...
И тогда для меня совершенно и безусловно стало ясно, что Врангеля нет.
Тогда я задал ему другой вопрос:
«А Керенского помните?»
«Да, — говорит, — помню».
Я спрашиваю:
«Что же, к Керенскому как вы относитесь?»
А он тоже так махнул рукой и сказал:
«Пустозвон».
И не то меня ранило, что я шел походом, что я посылал русскую пулю и надо мной свистели тоже русские пули, — меня глубочайше, до конца ранили вот эти беседы с крестьянами...
И что же? Савинков после этого сложил оружие и прекратил борьбу против Советской России? Отнюдь нет.
Неудачи и поражения не могут убедить Савинкова в бесполезности борьбы. Каждый раз его изворотливый ум рождает очередной план, а воля и азарт мобилизуют его энергию на продолжение борьбы, на новые авантюры.
Соображения морального порядка не смущают его: ведь цель оправдывает средства! К тому же какое широкое поле деятельности открывается для его натуры игрока и авантюриста: заговоры, покушения, интриги, игра со смертью. И в центре всего — он сам, Борис Савинков! И какое значение имеет то, что во имя этого ненасытного честолюбия убивают, калечат, жгут и разрушают...
Между тем времена изменились: мятежи подавлены, армии Колчака, Деникина и Врангеля разгромлены. Пилсудский запросил мира. Напуганные подъемом революционного движения, буржуазные правители не рискуют предпринять новую интервенцию. Поговаривают о переговорах и о признании Советской республики...
Что же Савинков? Все меньше поступлений в кассу его организации, торговля развединформацией идет туго: все скуднее сведения, все труднее их добывать на советской территории. Сам Савинков занимает скромную квартиру в Париже и вынужден вести мирную жизнь обывателя.
— День его, — показывает бывший адъютант Савинкова Павловский, — распределен следующим образом. Встает он часов в восемь, каждое утро отправляется в парикмахерскую бриться... Из парикмахерской возвращается домой и завтракает. За завтракам бывали почти ежедневно я, иногда Любовь Ефимовна (Дикгоф-Деренталь. — Н. П.), изредка заходил Фюрстенберг. Часов до двух бывает дома, а затем перед обедом ходит на прогулку минут на десять. По возвращении пишет корреспонденцию и роман из современной жизни... Часов в пять идет обедать, определенного места не имеет, часов в девять вечера иногда отправляется к Дикгоф-Деренталям, откуда возвращается домой часов в двенадцать ночи.
И все это после бурной, полной приключений жизни недавнего прошлого!
Нет, Савинков уже не в центре политических событий, а где-то на их обочине. Жизнь идет мимо него. Буржуазные правители теперь уже неохотно принимают его у себя. Савинков слишком одиозная фигура: это может стоить им популярности. Не оправдались надежды Савинкова и на Муссолини. В ходе их встречи, проходившей в обстановке строгой секретности, Савинкову ничего не удалось добиться от велеречивого дуче, кроме уклончивых ответов и обмена любезностями... А он так рассчитывал на фашистов! «...Думал, что здесь будет поддержка бескорыстием. Я говорил себе, что положение создалось в Европе такое, что либо коммунизм, либо фашизм, посредине — болото. Муссолини никакой помощи мне не дал».
Видимо, именно здесь, в сложившейся к этому времени общей ситуации, и надо искать ключ к пониманию того, что в немалой степени способствовало его отрезвлению или, вернее, осознанию бесполезности дальнейшей борьбы с Советской властью.