Страница 13 из 84
Проснулся я оттого, что щекотало в носу. Я лежал и чувствовал, что происходит что-то необычное, а что — не понимал. Издали доносился какой-то шум: казалось, шумят на ветру деревья.
Некоторое время я лежал в полусне, плохо понимая, что к чему, а потом задремал опять. Сквозь сон я слышал чьи-то громкие голоса, визг сестер и лай собак. Шум приближался. «Вилли! Вилли!» — кричал Тим Пэдди.
Тим Пэдди взял меня на руки, потом я почувствовал под собой сырую траву, а следом — боль в ногах и спине. Пони и лошадь матери храпели и ржали. Слышно было, как они бьют копытами в дверь конюшни.
Небо было усыпано звездами. Откуда-то сбоку наплывало оранжевое зарево. Шум изменился, теперь слышался треск, прерывавшийся гулкими, напоминающими раскаты грома, ударами. Двигаться я не мог. «Все мы в одинаковом положении, — подумал я. — Джеральдина и Дейрдре, мать с отцом, Джозефина и миссис Флинн — все мы лежим на мокрой траве и от боли не можем подняться. А тетя Фицюстас и тетя Пэнси спят сейчас, наверное, в пансионе мисс Мид, в Йоле; Филомена спит у себя в Раткормаке, а отец Килгаррифф, скорее всего, умер».
Перед глазами почему-то, словно в кошмарном сне, возникли два висевших в гостиной портрета — похожего на спаниеля прадеда и некрасивой милосердной Анны Квинтон. Мне почудилось, что я и сам нахожусь в гостиной, собираю со стола учебники и складываю их в шкаф. А вот я с отцом в экипаже, спрашиваю его, почему отца Килгарриффа лишили сана. Я вижу — блеснули зубы в темной исповедальне, это улыбается Анна Квинтон — потому-то отец Килгаррифф и прочел все ее письма. «Ты все это поймешь, когда будешь учиться в школе, — говорит мне отец. — За этим и едешь». Я пойму, что такое любовь мистера Дерензи и тети Пэнси и что такое совсем другая любовь Тима Пэдди и дочки Суини.
«Не шевелись, Вилли. Не шевелись. Лежи и не двигайся», — слышу я шепот Джозефины. Доносятся до меня и другие голоса. Громкие, мужские. «Кто это?» — спрашивает один голос, а другой отвечает: «Это О’Нилл, садовником у них работал. А тот его сын». Раздается выстрел, за ним второй. Выстрелы сливаются с треском, но я-то знаю: треск далеко, а выстрелы совсем рядом. «Пресвятая Дева Мария», — шепчет Джозефина.
Мимо проходят какие-то люди.
— В машине бутылка есть? — спрашивает один. — Господи, как выпить-то хочется!
— Что, герой, нервишки пошаливают? — отвечает ему другой.
Опять гремят выстрелы, и лай собак постепенно смолкает. Лошадь и пони, вероятно, выпустили: слышен удаляющийся стук копыт. Что-то коснулось моей ноги — вроде бы носок сапога. Боль усилилась, но я знал — кричать нельзя. Я отлично понимал, что имела в виду Джозефина, шепнув, чтобы я не двигался. Люди, которые уходят, не хотят, чтобы их видели. А О’Нилл и Тим Пэдди, которые, должно быть, шли от сторожки к дому, их увидели. Я лежал с закрытыми глазами и видел перед собой рисунок Джеральдины, на котором был изображен висящий на дереве Дойл, — листок бумаги лизали языки пылающего в камине огня. Еще мгновение — и от него осталась лишь безобидная щепотка золы.
«Засос» — нацарапано на полированной крышке стола. «У Большой Лили все сиськи в мыле» — выведено на побеленной стене уборной, в третьей кабинке от входа. Вся дверь исписана инициалами и датами, что когда-то приводило меня в восхищение. Дверь была на мельнице, стол — в классе, в Корке, а уборная — в школе, где когда-то учился и мой отец. «Засос» — прозвище девочки. Большая Лили — жена ночного сторожа. А инициалы на двери принадлежат людям, из поколения в поколение работавшим у нас на мельнице.
Школа находилась на Мерсьер-стрит, на другом конце города от холма Святого Патрика, где на Виндзор-террас я жил с матерью и Джозефиной. Трудно сказать, почему мать выбрала именно эту школу, ясно только, что для школы под Дублином я был еще слишком мал. В Образцовой школе на Мерсьер-стрит было двадцать три ученика, мальчики и девочки, все протестанты. Принадлежала школа мисс Халлиуэлл.
— Это Вилли Квинтон, — сказала она в то утро, когда я впервые вошел в класс. — Знакомьтесь.
В школу через весь город отвела меня Джозефина, сейчас она, наверно, возвращается домой, заходя по дороге в магазины. Мне хотелось пойти с ней, хотелось сидеть в комнате матери, у ее кровати, на своем «личном», как она выражалась, стуле. У учеников были хищные лица и недобрые глаза городских детей. Когда мисс Халлиуэлл повторила мое имя, одна девочка захихикала.
— Ну-с, детка, — сказала мисс Халлиуэлл, — в какой же нам класс тебя определить? Ребята, по-моему, у Вилли ученый вид.
Долговязая мисс Халлиуэлл смахивала на высохший первоцвет. Я слышал, как мать почему-то называла ее девицей. На девицу она была не похожа.
— Как у тебя с геометрией? — допытывалась она. — С алгеброй? Начинал и то, и другое? И французский тоже учил? И историю, и географию? Само собой, и арифметику с латынью?
Мисс Халлиуэлл улыбнулась, и ее увядшее личико на мгновение оживилось. Держалась она со мной участливо, но чувствовалось, что вообще-то она злая.
— Французский я не учил.
— Вот как?
Она села за большой стол, вокруг которого разместились-старшеклассники. А за столами поменьше по двое, по трое сидели ученики младших классов. Зеленые стены классной комнаты были увешаны потрепанными географическими картами и таблицами. Пока старшеклассники, как вскоре выяснилось, занимаются грамматическим разбором, решают алгебраические задачи или постигают премудрости спряжения французских глаголов, миссис Халлиуэлл тычет указкой в таблицу для чтения и по слогам выговаривает слова под картинками: А — Арбуз, Б — Башмак, В — Ведро.
— Жаль, что ты не учил французский, детка.
— Отец Килгаррифф не знал французского. Со мной собиралась заниматься мама.
— Понятно.
Она снова улыбнулась.
— Килгаррифф, говоришь? Забавное имя. Он католический священник, Вилли?
В отца Килгарриффа, когда он выбежал во двор, тоже стреляли, однако он, в отличие от О’Нилла и Тима Пэдди, остался жив. Тетя Фицюстас и тетя Пэнси, которые вернулись из Йола, как только узнали о случившемся, выходили его у себя в садовом крыле — единственной сохранившейся части усадьбы. Даже сторожка у ворот и та сгорела дотла — черно-пегие подожгли ее в самый последний момент, перед тем как сесть в машину.
На замечание мисс Халлиуэлл, что Килгаррифф — забавное имя, я ничего не ответил. В классе возникло оживление. Опять послышался смех.
— Прекратите шуметь! — гаркнула учительница, и на ее щеках проступил гневный румянец. — Если кому-то хочется посмеяться, пусть подымет руку и скажет, что тут смешного. Значит, он католический священник, детка?
— Да.
— В таком случае, по-моему, нет ничего удивительного в том, что он не знает французского языка.
На эти слова класс отреагировал дружным, подобострастным смехом. Мисс Халлиуэлл помолчала и, дождавшись тишины, заметила:
— Ирландские священники вообще мало путешествуют. Они не этим знамениты, Вилли.
Я хотел было кивнуть и уже повел головой, но поймал себя на том, что предаю отца Килгарриффа.
— А я думал, монахи… — начал я, собираясь повторить то, что мне говорил священник; от отца Килгарриффа я знал, что несколько сот лет назад ирландские монахи много путешествовали, неся христианскую веру в языческую Европу.
Но мисс Халлиуэлл, покачав головой, прервала меня. Ее глаза заблестели от слез, и, к своему ужасу, я понял, что она меня жалеет.
— Сядь вон туда, детка, — мягко сказала она, указывая пальцем на стол, где сидели дети младше меня. — Бедный Вилли, — прошептала она чуть позже, проверив, как я выполнил задание. За то, что я отстающий, она меня не ругала — меня же учил священник! Она вообще не ругала меня. Проходя мимо, она касалась пальцами моей головы и смотрела на меня страдальческим взглядом. — Ничего, справимся, — прошептала она в самом конце занятий. — Вместе мы своего добьемся.
Меньше всего я нуждался в сочувствии. Все равно красной гостиной больше не было. Тим Пэдди никогда больше не облокотится на свою метлу, а миссис Флинн не нарядится к воскресной службе. Мне уже никогда не пойти с отцом на мельницу, сначала в гору, через холмистое пастбище, а дальше — под гору, березняком. И все же вечером, лежа в постели, я больше не рыдал перед тем, как уснуть. Я уже мог вспоминать об отце и сестрах, не впиваясь ногтями одной руки в ладонь другой. Я даже представлял себе Джеральдину и Дейрдре на небесах, о которых столько слышал и которые по-прежнему оставались для меня чем-то загадочным, хотя думал я о них теперь постоянно: там ведь находились и миссис Флинн, и Тим Пэдди, и О’Нилл, и, конечно, отец.