Страница 10 из 38
Люсьен не спеша, с подчеркнутым вниманием всматривался в портрет; то отдаляя его от себя, то приближая, он переводил поочередно глаза с Кри-Кри на портрет и обратно и наконец произнес:
— Гм… нельзя сказать, чтобы было большое сходство, но, принимая во внимание обстановку, можно признать, что набросок сделан рукой художника.
— Рисунок неплох, — сурово отозвался Этьен, — тем не менее я не могу считать, что он снимает с этого гражданина все подозрения.
— А по-моему, — не стерпел Кри-Кри, чувствуя по настроению Люсьена, что пойманная им рыбка уплывает, — рисунок нельзя признать удовлетворительным. — И добавил с важностью: — Я нахожу, что оригинал лучше портрета. Разве у меня такой нос? Повидимому, художник думал о господине Тьере, а не обо мне, когда набрасывал этот кривой профиль.
— Господин Капораль, — вспылил в свою очередь Анрио, — каково бы ни было ваше решение, вы не должны позволять этому нахальному мальчишке оскорблять меня. Я буду жаловаться!
— Ну, друзья, — произнес свой приговор Люсьен, — по-моему, все ясно: пусть господин Анрио отправляется на все четыре стороны. Мы можем только посоветовать ему впредь выбирать в качестве моделей другие объекты.
Анрио поторопился использовать благоприятное для него решение. Он учтиво поблагодарил Люсьена и зашагал без оглядки.
С грустью смотрел Кри-Кри вслед удалявшемуся Анрио. Он был бессилен что-либо сделать, но беспокойство не покидало его. Какое-то смутное чувство подсказывало ему, что свершилась ошибка, что этот Анрио — опасный человек. «Странно, — рассуждал Кри-Кри, — одет он в штатское, а когда ходит, то, кажется, слышно, как звенят его шпоры, точь-в-точь как у офицеров».
Всегда веселый, никогда не унывающий Кри-Кри на этот раз печально брел по бульвару. Как ему не хотелось снова возвращаться в «Веселый сверчок»! И вовсе не потому, что было уже за полдень и он опаздывал в кафе почти на два часа. Он не боялся брани тетушки Дидье: за все время службы в кафе это был первый случай, когда не он раскрыл двери кафе, чтобы впустить первых посетителей. Но сколько впечатлений за день!.. Сперва встреча с Гастонам, который вступил в батальон школьников и сегодня или завтра будет драться с ружьем в руках на баррикадах. Затем этот подозрительный художник и, наконец, спасение из огня женщины. Все это не прошло даром для Кри-Кри и снова всколыхнуло в нем желание бросить мадам Дидье и уйти на баррикаду. «Нет, довольно! — решил он. — Надо еще раз и очень серьезно поговорить с дядей Жозефом. До каких пор должен я ждать?» И, дойдя до бульвара Ришар Ренуар, он решительно повернул на улицу Рампоно.
Глава пятая
СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ
Эрнест Анрио, «художник по призванию», вынужденный, по его словам, превратностями судьбы заниматься коммерцией, не в первый раз встретился с Люсьеном Капоралем.
Однако у них было немало оснований и достаточно выдержки, чтобы ни намеком, ни жестом не выдать своего знакомства перед толпой, которую собрал Кри-Кри, когда увидел Анрио с блокнотом в руках.
Эрнест Анрио сказал Бантару правду, что он коммерсант, ибо он и в самом деле торговал честью французского солдата и во время войны с Пруссией и после заключения мира, когда, по наущению своих хозяев, натравлял армию на парижский народ.
Он не лгал и тогда, когда утверждал, что увлекается живописью. Он действительно окончил художественную школу, где обучались сыновья богатых французских аристократов. Для зачисления юноши в эту школу понадобилось восстановить приставку «де» перед фамилией, утраченную его дедом во время Французской революции 1789 года. Эрнест д’Анрио числился в школе среди наиболее знатных и наименее способных юношей.
Но Анрио не сказал всей правды: он скрыл от Бантара, что не любовь к искусству, а другая страсть двигала им, что больше, чем живопись, он любил блестящую офицерскую форму бывшей императорской армии.
Кри-Кри, обладавший талантом подражания, способностью копировать походку, манеру речи и жесты других людей, был очень наблюдателен. Его сразу поразила военная выправка Анрио.
Анрио действительно был офицером версальской армии. Несмотря на молодой еще возраст — ему не было тридцати пяти лет, — он успел сделать блестящую карьеру.
18 марта капитан Анрио, незаметный адъютант генерала Винуа, одним ловким ходом достиг вершины офицерских чинов: на следующий же день генерал Винуа представил его Тьеру, главе правительства, бежавшего из Парижа в Версаль. Винуа рекомендовал его для поручении, требующих находчивости, смелости и цинизма.
Чем же купил Эрнест Анрио такое доверие своего начальства?
Дело было так. Когда Винуа под натиском огромной толпы гвардейцев, сопровождаемых женщинами и детьми, вынужден был спешно оставить занятые им позиции на площади Клиши, он послал своего адъютанта Анрио с донесением к военному министру, генералу Лефло, командовавшему операциями на площади Бастилии. Но и здесь войска реакции оказались ненадежны: они не хотели стрелять в народ. Анрио, прибыв на площадь, увидел, что солдаты братаются с народом, а гвардейцы окружают Лефло и его свиту. В тот момент, когда Анрио наконец приблизился к Лефло, с трудом протиснувшись сквозь толпу, вдруг почему-то наступила тишина. Анрио вскочил на груду камней и, окинув взором площадь, понял, какой удобный случай ему представляется. Со стороны Лионской улицы медленно двигалась похоронная процессия.
— Обнажите головы! — крикнул капитан Анрио.
Стоя на груде камней и возвышаясь над толпой, как оратор на трибуне, он снял военное кепи и держал его в вытянутой руке. Рука указывала на похоронную процессию.
Взоры всех обратились к гробу на простых дрогах. За гробом, опустив голову, шел седой старик.
— Это Виктор Гюго[22] хоронит своего сына! — пронеслось в толпе.
Кто в Париже не знал великого поэта? В это именно время Гюго пользовался наибольшей любовью народа.
Поэт вернулся недавно с далеких английских островов, где он около двадцати лет провел в изгнании после переворота 1851 года. Всем памятны слова, сказанные поэтом при прощании с Францией:
И вот он вернулся в Париж в сентябре 1870 года. Через несколько месяцев после этого в Бордо умер его любимый сын Шарль, тоже писатель. Теперь за гробом шел старик, убитый горем, который не замечал и не видел ничего, кроме медленно продвигающихся сквозь толпу дрог и тихо покачивавшегося на них гроба.
Гвардейцы и вооруженные парижане по-военному салютовали процессии. Многие бросились разбирать камни, нагроможденные здесь для прикрытия от выстрелов и мешавшие теперь процессии. Этим моментом и воспользовался Анрио, чтобы увести генерала Лефло и спрятать его в безопасном месте.
Когда Винуа во всех подробностях рассказал о находчивости своего адъютанта Тьеру, тот заметил:
— Если выразиться точнее, ваш Анрио хорошо использовал благородный дух французского народа и его романтическую любовь к искусству. Узнаю тебя, парижанин!
Немного помолчав, он лицемерно добавил:
— Только ты способен в разгар боя отложить ружье и снять каску, чтобы обнажить голову перед павшим товарищем!
Пройдясь по комнате и задержавшись перед большим портретом Жан-Жака Руссо[24], висевшим над камином, Тьер подумал: «И этой твоей благородной слабостью, Париж, я воспользуюсь: в эту обнаженную голову, начиненную верой в братство и равенство, я поражу тебя, Париж!» А вслух он сказал:
— К утру, генерал, приготовьте план наступления на Париж. — И, оскалив зубы, с улыбкой, похожей на гримасу человека, выпившего по ошибке уксус, добавил: — Если французские генералы не сумели во-время защитить Париж, им теперь придется наступать на Париж, чтобы исправить свою ошибку.
22
Гюго Виктор (1802–1885) — знаменитый французский поэт и романист, один из основателей романтической школы во Франции. После переворота 1851 года и до 1870 года находился в изгнании.
23
Сулла — древнеримский полководец, впоследствии консул и диктатор.
24
Руссо Жан-Жак (1712–1778) — знаменитый французский писатель и философ.