Страница 22 из 46
О чем, черт возьми, думал Дэниел?
― Давайте пройдем, чтобы поесть, ― говорит Карина и смотрит на часы, хмурясь. ― Александр уже должен спуститься.
«Пожалуйста», ― посылаю я безмолвную молитву, чтобы мой шурин побыстрее закончил разговор. Чем раньше мы разделаемся с ужином, тем раньше эта пародия на счастливую семью закончится.
Карина с папой идут в столовую, а я задерживаю Дэниела.
― О чем ты только думал? ― шиплю я, чувствуя, как кровь стучит в висках ― первый предвестник скорой панической атаки. ― Зачем ты звонил моему отцу?
― Эй, ― Дэниел берет меня за руки, чтобы успокоить, но добивается обратного. Я хочу оттолкнуть его, наброситься или еще что-нибудь в этом роде. ― Что я говорил о наведении мостов? ― напоминает он спокойно.
Я вспыхиваю:
― Ладно Карина, но отец?..
Я никогда не рассказывала Дэниелу о наших разрушенных отношениях, но, видимо, он замечает, что я действительно здесь одинока, потому что смягчается.
― Прости, ― говорит он. ― Я не хотел заманивать тебя в засаду. Но он позвонил мне, а тут этот ужин…
Кровь застывает у меня в жилах.
― Он тебе звонил? ― Дерьмо, это неспроста. ― Что он хотел? ― требовательно спрашиваю я.
― Только узнать, как твои дела, ― Дэниел озадаченно хмурится. ― Он сказал, что ты не ответила ни на один его звонок.
― Потому что он ни разу не звонил. ― Я стискиваю зубы. Мой отец ведет себя как заботливый родитель только тогда, когда ему это выгодно.
― Попытайся пережить сегодняшний вечер, ― Дэниел пристально смотрит мне в глаза. ― Ради меня.
Я чувствую новый виток вины в животе. Как я могу сердиться на своего парня за его попытки воссоединить мою семью, когда сама напортачила по полной?
― Хорошо, ― киваю я.
Я буду подлизываться к отцу в течении сегодняшнего вечера, это наименьшее, что я могу сделать.
Лицо Дэниела озаряется улыбкой.
― Узнаю свою девушку.
Я жду, пока он отойдет и тянусь в карман за пузырьком. Один, два, три, четыре. С минуту я колеблюсь, но чувствую, как пылает моя кожа под платьем. Поэтому кладу одну таблетку в рот. Бог знает, как я в ней нуждаюсь.
***
Ужин ползет черепашьим шагом. Дэниел счастливо болтает с Кариной и Александром о закусках, о своем поиске работы и о том, сколько всего приходится учить, чтобы успешно сдать экзамен по адвокатуре. Я соскальзываю на своем стуле ниже и про себя считаю, сколько раз Александр оскорбил мою сестру и сколько бокалов выпивает отец.
Выходит чертовски много.
― Как движется подготовка к свадьбе? ― спрашивает Дэниел Александра, когда Карина вносит основное блюдо: что-то невразумительное, состоящее из крошечных голубиных тушек в потеках соуса. ― Вы уже назначили дату?
― Не спрашивай меня, ― фыркает Александр. ― Я удивлюсь, если она мне об этом вообще скажет. Целыми сутками я только и слышу: цыпленок или говядина? Бежевый или морозный белый? ― передразнивает он саркастически. ― Иногда мне становится интересно, для чего я вообще нужен. О, да, правильно, чтобы платить по счетам.
Папа смеется:
― Так долго, как будет нужно, верно, конфетка?
Карина вспыхивает от напоминания ее двух неудавшихся помолвок. В первый раз парень бросил ее ради работы в Азии, а вторую она разорвала сама, когда жених потерял свою высокооплачиваемую работу, и они должны были съехать с квартиры.
― Я просто шучу, дорогая, ― добавляет папа, наливая себе очередной бокал вина из стоящей возле него бутылки. ― Уверен, вы будете очень счастливы вместе.
Сестра садится на свое место, все еще выглядя оскорбленной. Я чувствую легкое сочувствие. Папа в своем репертуаре: выдает резкий комментарий, замаскированный под шутку. Я давно научилась не позволять ему залезть мне в душу, но сестра по определенным причинам продолжает ему это прощать.
― Дэниел сказал, что ты ездила в пляжный домик. ― Папа наконец переводит внимание на меня. ― К чему все эти хлопоты. Я разговаривал с агентом по продаже недвижимости, и она может нанять людей, которые все соберут и выкинут.
― Я хотела бы кое-что оттуда сохранить, ― я сжимаю кулаки под столом. ― Фотографии, книги, мамины вещи. Ты хочешь все это просто выбросить? ― разносится мой громкий обвиняющий голос по столовой.
― Я уверен, твой папа просто имел в виду, что не хочет тебя утруждать, ― встревает Дэниел, приобнимая меня за плечи. ― И он прав. Ты же сама говорила, что тебе нелегко видеть все это снова.
― Это не означает, что я не хочу все сохранить. ― Я чувствую, как снова разрастается мой гнев. ― Я до сих пор не понимаю, почему мы должны продать домик. Мамина семья владела им на протяжении многих лет.
― О, Боже, только не снова, ― Карина закатывает глаза, протягивая руку к бокалу. ― Мы ведь уже все решили. Это просто захудалая лачуга. Какой смысл держаться за прошлое?
― Потому что это важно, ― кричу я. ― Как ты можешь так говорить? Разве тебе безразличны воспоминания о маме?
― Тебе ведь дороги не только эти воспоминания, ― Карина посылает мне злобную ухмылку, и я застываю в панике. Она собирается обсуждать Эмерсона прямо сейчас?
Но прежде чем она снова заговорит, ее прерывает папа.
― Я знаю, что ты привязана к тому месту, но пора покончить с этим ребячеством, ― говорит он покровительственным тоном. ― Агент по продаже недвижимости сказала, что если мы продадим дом сейчас, то сможем выручить хорошие деньги.
― Вообще-то она сказала, что лучше бы подождать, ― не могу не съязвить я. ― К чему же такая спешка? Ты взял ссуду, чтобы покататься на лыжах в Аспене? Или до тебя наконец добрались коллекторы?
За столом воцаряется тишина. Обычно я не высказываюсь так прямо и не говорю подобные вещи, но прямо сейчас я в полушаге от срыва, и мне плохо от этих танцев вокруг правды.
― Сейчас не место для подобных разговоров, ― отвечает отец сквозь зубы. Он выглядит чертовски сердитым.
Хорошо.
― Он прав, ― Дэниел выдавливает неловкий смех. ― Давайте поговорим о чем-нибудь еще. Александр, как дела в офисе? Ты сказал, что у тебя был новый клиент.
Дэниел снова заводит бессмысленную светскую беседу, и я чувствую, что он расслабляется, как будто предотвратил бедствие. Но я застываю на своем месте как натянутая струна. Мне хочется кричать или потрясти его, сделать хоть что-нибудь, чтобы заставить заметить многолетнюю безмолвную чушь, заполнившую комнату. Но это бесполезно. Он просто не видит, как безмерно испорчена моя семья. Несомненно, с виду все отлично, но глубже ― сломано и прогнило.
Уродливо.
А Эмерсон понял. Он знал, что сходить с ума можно тысячью разными способами. Его семья была по-настоящему шумной и чокнутой. Он называл себя выходцем из низов, и это было действительно так. Его мама была наркоманкой, хотя, наверное, остается ею до сих пор. Она проходила реабилитацию и двенадцатишаговую программу в течение многих лет, но всегда в конце-концов срывалась. А когда Эмерсону было восемнадцать, она сбежала с одним придурком навсегда, оставив его с младшими братом и сестрой, которых он был вынужден поднимать на ноги. По-моему, на фоне всего этого мои семейные проблемы выглядели ерундой, но Эмерсон никогда так не считал.
Он говорил: вред есть вред, боль есть боль, а сумасшествие есть сумасшествие. И без разницы — напивается ли кто-то дешевой текилой или дорогим вином, спит ли с дружками-нариками или пьет с подонками-адвокатами, чтобы заполнить пустоту внутри. Это одно и то же. И вред, который они причиняют своими действиями одинаково ужасен.
Это ― одна из причин, почему я влюбилась в него четыре года назад. Я наконец почувствовала, что кто-то видит мою боль и может помочь мне с этим смириться. До встречи с ним меня мучил вопрос: неужели я обречена быть такой же, как мои родные. Считать неизменное притворство благом, даже если оно наносило непоправимый вред и приводило к отказу от реальности. Эмерсон учил меня, что в изломанной душе нет ничего плохого. Надо просто принять эту боль, почувствовать ее, чтобы не кончить, как они.