Страница 6 из 30
— Что-то не так?
Юноша хрипло рассмеялся. Упоение победой прошло, он снова превратился в беспомощного калеку.
— У меня такое ощущение, будто я преодолел дистанцию от Марафона до Афин… на четвереньках. — Адам презрительно усмехнулся.
— Не смейте над собой издеваться! — вознегодовала Жюли.
Ухватив своего подопечного за рукав, она для острастки основательно встряхнула его. Адам снова рассмеялся, но на этот раз от души. Взгляд потеплел.
— Сейчас вы — ангел милосердия, радеющий о сирых и недужных этого мира и творящий мелкие чудеса, а в следующее мгновение — взрывное устройство с очень коротким фитилем.
— Ваш цинизм и ваши насмешки и святого превратят во взрывное устройство, — проворчала Жюли, не осознавая, что сердце ее непроизвольно отозвалось на ласковый взгляд. — Вам есть чем гордиться и чему радоваться!
Адам собрался было признаться, что действительно рад и горд, и хотел поделиться своим счастьем именно с ней, да только она не вовремя ушла в себя… И вдруг глаза ее вспыхнули, засияли расплавленным золотом. Но только на одно мгновение. Затем взгляд погас, сделался тусклым и безжизненным.
Глядя через плечо Адама, за кованой садовой оградой Жюли заметила Ференца Батьяни, и сердце ее радостно дрогнуло. Затем она увидела миниатюрную блондинку рядом с ним. Выражения лица своего кумира Жюли не различила, но ясно разглядела, как Ференц обнял женщину за плечи и легко коснулся пальцами ее щеки. Любовь и нежность, заключенные в простом жесте, преодолели разделяющее расстояние и нанесли Жюли удар в самое сердце.
Адам проследил за ее взглядом и увидел Ференца и Марию, но почему-то не испытал привычной задушевной радости. Он обернулся к Жюли. Та по-прежнему завороженно глядела в одну точку.
Не понимая, что за эмоции владеют им, Адам уступил мгновенному порыву. Схватив Жюли за плечи, он развернул ее лицом к себе, заставляя обратить на себя внимание.
— Как патетично! — воскликнул Адам, стараясь задеть Жюли побольнее. — Вы так и пожираете его глазами, как изголодавшийся ребенок пряники в витрине кондитерской. — Он встряхнул девушку. — Ференц женат на женщине, которую любит больше всех на свете. Он никогда не станет вашим!
— Вы думаете, я этого не знаю?
При звуках бесконечно печального голоса гнев Адама утих словно по волшебству. Но он не собирался сдаваться.
— А мой брат знает, что стал объектом столь беззаветного обожания?
Глаза Жюли расширились, и, прежде чем она осознала, что делает, тонкие пальцы вцепились в его рукав.
— Нет! Обещайте, что ни слова ему не скажете. Обещайте, Адам!
Что его растрогало? Паника, прозвучавшая в ее голосе? Блеснувшие в глазах слезы? Настойчивое прикосновение пальцев? Или то, что Жюли впервые назвала его по имени?
Кто он такой, чтобы судить ее? Разве Жюли когда-либо выносила ему приговор? Кто он такой, чтобы отказывать ей в сострадании? Разве не она утешала его ночами, унимала грызущую боль? Адам обхватил ладонями ее лицо.
Жюли глядела в его глаза, удивляясь внезапной перемене. Лед и сталь сменились оттенками луговых цветов и сумеречного неба. Затем она ощутила прикосновения сильных рук — успокаивающие, ласковые, словно волны южного моря. Время остановилось, будто они остались одни в целом мире.
Бархатистая кожа, прохладная и нежная, точно летний дождь, потеплела под его ладонями. Пальцы Адама ощутили, как на виске неистово пульсирует жилка. Взгляд остановился на полураскрытых губах: само целомудрие и невинность! Не в силах противиться искушению, он наклонился…
Но перед глазами внезапно возник иной образ. Золотистокарие глаза превратились в синие, ясные, словно озерная гладь. Черты лица изменились. Словно обжегшись, Адам отдернул руки… и чары развеялись.
— Не думаю, что тебе удастся вытащить Жюли из клиники. — Князь Алексей Муромский провел рукою по темным волосам жены. — Даже ради поездки в Париж. И я не уверен, что нам следует вмешиваться. — На его взгляд, роль сестры милосердия не слишком соответствовала положению юной княжны, но его светлость видел, как много значит для дочери ее работа.
— Клиника сведет Жюли в могилу. Каждый вечер она возвращается домой без сил: тени под глазами все темнее, а взгляд все печальнее. — Княгиня Ирина отложила в сторону вышивание. — Надо увезти ее отсюда, хотя бы ненадолго.
— Я тебя понимаю, дорогая. Но мы не всегда делаем то, что для нас объективно полезно, верно? — Изогнув темную бровь, князь многозначительно поглядел на жену.
Княгиня проигнорировала намек мужа.
— Стоит Жюли вбить что-то голову, и переубедить ее невозможно. Наша дочь упрямее кавказского мула.
— Интересно, от кого она это унаследовала? — Алексей Муромский задумчиво потер пальцем щеку, скрывая улыбку. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне вспоминается, как ты с редкостным упорством настояла на том, чтобы сопровождать человека, бежавшего из-под стражи, через всю Россию в разгар зимних морозов. И при этом едва не погибла.
Князь глубоко вздохнул. С тех пор минуло уже тридцать лет, но при мысли о самоотверженном поступке Ирины у него до сих пор сжималось сердце.
— Это другое дело. Да не смотри на меня так!.. — возразила княгиня, подметив лукавую гримасу. — Сравнения здесь неуместны. Ты был холост. А Жюли влюблена в женатого человека.
— Что?!
Алексей Муромский приподнялся с места, в раскосых золотистых глазах вспыхнула неукротимая ярость, но нежная рука жены бесцеремонно толкнула его обратно в кресло.
— Я не говорю, что у них роман, Алексей. Бедная девочка влюблена, а он, скорее всего, понятия об этом не имеет. Это главный врач клиники, доктор Батьяни. Мы видели его с женою в опере месяц назад, помнишь?
— И с чего ты взяла, что он не знает о чувствах Жюли?
— Потому что я видела, как он смотрел на жену. — Княгиня подошла к мужу и склонила голову ему на грудь. — Примерно так же, как ты смотришь на меня.
Князь Муромский обнял рукою хрупкие плечи жены.
— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал он.
Адам услышал, как открылась дверь, и напрягся, зная, что это Жюли еще до того, как уловил аромат вербены. Юноша раздраженно поджал губы. Он злился, ибо приход Жюли прервал его раздумья. Злился, ибо его преданный, молчаливый слуга Янош вскочил и покинул палату, а сам он не имел возможности поступить так же. Злился потому, что слишком хорошо помнил взгляд девушки, обращенный к Ференцу и Марии. И еще потому, что горькая досада до сих пор жила в его груди, хотя логически объяснить это он не мог.
— Я сделал все упражнения, съел всю морковку и трижды обошел вокруг сада.
— Превосходно. — Жюли не обратила внимания на язвительный тон. — Тогда вам придется по душе мой новый план.
— Мне придется по душе, если меня оставят в покое! — рявкнул Адам.
— Ах, беда какая!
Радуясь гневной вспышке, Жюли намеренно поддразнивала юношу. Даже негодование лучше, чем холодное, циничное равнодушие!
Адам развернулся, тяжело опираясь на трость, готовый разразиться потоком ругательств. Но тут же прикусил язык. Лицо Жюли преобразилось, словно по волшебству: куда исчезли уныние и обреченность, и горестная покорность судьбе? В глазах полыхало золотое пламя. Адам сам изумился тому, сколько удовольствия доставила ему перемена. Как ему не хватало этой бодрости, этого задора!
— Чего вы хотите? — В его голосе уже не слышалось прежней враждебности.
— Вот эту штуку. — Неуловимым движением Жюли выхватила трость у него из рук, крепко прижала к груди и отступила на шаг.
Лишившись поддержки, Адам пошатнулся, взмахнул руками, но удержался на ногах и выпрямился. Он потянулся за тростью, но Жюли снова шагнула назад, сохраняя дистанцию.
— Черт подери, а ну-ка, отдайте! — Глухой отзвук собственного голоса выводил Адама из себя.
— Ах, вам нужна трость? — Жюли отступила чуть дальше. — Так идите и возьмите ее сами.
Да он без нее и шагу не сделает! Или сделает? Юноша не сводил с трости глаз, словно одного вида ее было достаточно, чтобы не упасть.