Страница 34 из 57
– Я так и не понял, Шухлядкин – это кто?
– Пермяковой последняя страсть. Альфонс. Много ее моложе.
Самоваров изумился:
– Как много моложе? Она ведь сама молодая!
– Ей двадцать седьмой годок шел, а нашему красавчику уже после отставки двадцать стукнуло. К тому времени он успел овладеть профессией – содержанки? содержанца? Это для него она у Кучумова деньги брала. Детке на красивую жизнь.
– Невероятно!
– Невероятно, что некоторые любят красивую жизнь?
– Да нет, просто она мне другой представлялась.
– Ну вот еще! – загоготал Мошкин. – Не разочаровывайте меня! А я вас еще в консультанты по красавицам звал. Нет, эта женщина умела любить. По-всякому. И такая любовь – с альфонсом, за деньги – была ей по зубам… Мальчик деньги брал, очень брал – а три тыщи никому не ведомых долларов в сумочке остались. Птенец этот умом не блещет – и не позарился? Или умнее он, чем кажется? Сходите к нему сами, не пожалеете. Таких надо знать в лицо. У вас ведь тоже жена красавица.
Самоварову не понравился намек, он встал, хлопнув сиденьем, и стал прощаться.
– Позванивайте чаще, – как ни в чем не бывало блеснул глазами и зубами Мошкин. – И Андрею Андреевичу потолковее разъясните, какие люди есть – не нам, периферийникам, чета. Жалко, хороший ведь мужик…
– Почему вы вчера на похороны не пришли? – накинулся на Самоварова Юрочка Уксусов.
– Занят был, – неохотно отозвался Самоваров. Он варил на кухне себе и Насте высокополезную утреннюю овсянку и мучительно решался оборвать свою карьеру неудачливого специалиста по стульям. Жалко было оставлять Настю, но и торчать без толку в чужом городе тоже не годилось. А Мумозин безмолвствовал, сделался неуловим, и все в Ушуйском театре забыли о венецианском мавре.
– Я вас не понимаю! Как вы могли! – сказал Юрочка и бросил гневный взгляд на кастрюльку с овсяной кашей (кастрюльку эту, местную, Самоваров с Настей отчищали весь прошлый вечер). – Ведь я отлично знаю, как важно побывать на похоронах и приглядеться, кто там ведет себя подозрительно и неадекватно. Я читал…
– Ну и кто же был неадекватен? Раз знаете, что надо приглядеться, то, конечно, сами пригляделись? Или нет? Плакали!
Юрочка насупился и уселся на тот журнальный столик с подогнутой ногой, что некогда вносился в комнату к Самоварову и уставлялся яствами и напитками. На кухне, оказывается, он служил стулом.
– Конечно, я посмотрел, – угрюмо признался Юрочка. – Как увидел, что вас нет, так сразу понял: мне смотреть придется. Не до слез было, только и делал, что головой вертел по сторонам.
– И как? Не томите меня длинными предисловиями, – подыграл ему Самоваров.
– Сами бы пришли со своим проницательным взглядом, так, может, и был бы толк. У меня ведь опыта никакого... Если б еще вы мне объяснили, как смотреть и что подмечать. А так – ну, никто подозрительно себя не вел! Каменные морды! Им это легко: все-таки актеры, театральные деятели. На сцене перевоплощаться лень, а здесь ради сокрытия могли и поднатужиться, сыграть неплохо. Из подозрительного… один Урванцев разве. Как свинья напился!.. Так он часто напивается, на халяву особенно. А здесь халява! Подозреваемые зато очень приличные были: и Геннаша, и Глебка. Альбина даже шляпку черную напялила. Да, еще Мумозины присутствовали в шубах своих! Сам речь говорил, минут сорок, про реализм с психологизмом, как покойная традиции продолжала. Все зазябли, слушая. Им чего в шубах сделается – на Марс посылать можно. А народ весь посинел. Альбина в шляпке в черной насморк схватила. А Мариночка Андреева выпендрилась: наоборот, вся в белом явилась. Вечно чудит… Шухлядкина подлеца тоже не было. Скажите, это подозрительно?
– Несомненно, – подтвердил Самоваров.
– Я тоже так решил, – обрадовался Юрочка. – Все больше его подозреваю. Он абсолютный подлец. Он ее посмешищем сделал.
– Как будто Геннаша ваш не сделал!
– Это не то! Геннаша ее как муж бил. Это подло, низко, но часто в супружестве бывает. А сопляк этот жил за ее счет!
– Говорят, они расстались.
– Она его выгнала! Ну и что? Он от этого подлецом быть перестал?
– Если и не перестал, то все-таки не слышно, чтоб он ее преследовал.
– Да, он смылся. Ему теперь другую искать надо, чтоб кормиться. Но чего вы его защищаете? Чем он вам так мил?
– Не мил, не мил, успокойтесь! Я его и в глаза не видел. Будете с нами кашу есть?
– Не хочу вашей каши!
Юрочкины глаза снова оказались на мокром месте. «До чего достали меня эти требования детективной активности», – пожаловался Самоваров Насте. Они ели овсянку, поставив тарелки на подоконник в комнате с ромашками. На кухне был стол, но его занял Юрочка, чтобы плакать.
– Как ты можешь не жалеть несчастных влюбленных! – воскликнула Настя, пробуя овсянку. – До чего каша вкусная!.. И потом, разве ты не распутываешь это убийство? Я так в тебя верю!
С кухни доносились всхлипы Уксусова. «Чего хотят от меня эти младенцы? – думал Самоваров. – Почему они Мошкина так не донимают?»
– Это дело сугубо психологическое, – важно заявила Настя. – Если б были всякие улики, то по горячим следам уже кого-нибудь арестовали бы. Но не арестовали! И ты отказываешься во всем разобраться! Когда кроме тебя некому! Ведь тут надо, как в Афонине, всех перебрать, чтоб остался только один – тот, кто не мог этого не сделать. Это осилишь только ты! Я ведь пробовала, – она даже чуть порозовела, признавшись, – я ведь и тетрадку желтую вдоль и поперек изучила. Ничего не вышло! Например, когда я смотрела на ту актрису – белокурую, в возрасте, что деньги тебе совала – то мне показалось, что она запросто задушила бы кого-нибудь. Она так любит своего огромного Геннашу! А он ее бросил.
– Заметь, три года назад бросил! Чего ж она ждала так долго?
Настя задумалась.
– Значит, это не она? А Геннаша? А эта брюнетка, Андреева, которая всюду кричит, что Таня была дрянь? – наморщив лоб, перечисляла она. Самоваров умилился:
– Вот кто здесь супердетектив! Не знают эти валенки ушуйские, к кому обращаться!
Настины хрустальные глаза блеснули, и она так молниеносно бросилась на шею Самоварову, что тот едва успел вернуть ложку с кашей назад в тарелку.
– Пусть это смешно, пусть! Но раз мы вместе, я не могу не быть с тобой, тебе не помогать. Я буду доктором Ватсоном, ладно? Я знаю, ты найдешь убийцу. Как всегда. А я? – горячо шептала Настя. – Можно, я тоже что-нибудь буду делать? Ужасно хочется!
Самоваров убийцу не искал, но от доктора Ватсона уже не отказывался. Должно быть, поглупел в Ушуйске. Или в самом деле он четыре года готов был в Настю влюбиться, только не доходил до той точки или черточки, за которой начинается размягчение, а затем и кипение. Теперь вот перешел – вместе с ней, слава Богу. Вместе размягчение легче снести. Повезло ему, как теперь это понятно: вон Лео сгорел в одиночку.
– Дай мне какое-нибудь задание, – потребовала Настя, льстиво заглядывая в суровое от смущение лицо Самоварова. Он не привык прикидываться перед девушками загадочным и всемогущим, даже когда они вынуждали и требовали. И что же, теперь внушать прелестной такой девочке, что он всего лишь реставратор мебели?
– Отгадай, супердетектив, – начал он, – такую загадку: Таню убил тот, кого она больше всех любила. Вернее сказать, она кого-то одного изо всех любила, а прочих – нет.
– Ой, сложно, – испугалась Настя, – я что-то ничего не поняла… И Таню плохо себе представляю. Откуда ты такую загадку взял?
– Тайна следствия. Свидетель нашелся.
– Свидетель убийства?
– Да нет, просто был подслушан один телефонный разговор, из которого следует, что единственного и неповторимого своего возлюбленного Таня той ночью пригласила к себе. Он пришел и, очевидно, убил ее.
Настя уставилась на кастрюльку с овсянкой и теперь по-настоящему задумалась. Самоваров хладнокровно доел кашу и попытался развеселить Настю рассказами об ужимках и прыжках следователя Мошкина. Насте смеяться не захотелось.