Страница 33 из 57
Лео на ватных ногах спустился по лестнице. Что все это значит? Только одно: она ушла к единственному! Ничего не хотелось, и было досадно, зачем он сюда притащился.
В Новый город Лео шел пешком, с упорством опытного странника. Он уже включился в свой привычный полет в пустоте. Можно было даже зажмурить глаза: все равно только черное всюду – сверху, снизу, по сторонам. Как всегда.
– Сами теперь судите, могу ли я имя назвать? – совершенно осипшим шепотом закончил Лео Кыштымов. – Угадайте сами, кого она так любила. Шалава…
– Одного я понять не могу, – сказал Самоваров, – зачем же вы записку писали, вену резали?
– Чего непонятного? Я ведь один знал, что к ней кто-то придет! Я ведь сначала и подкараулить хотел, посмотреть, что это за счастливец такой. Наскандалить даже. И если б сделал так, ничего бы и не было, уехала бы она в Москву – и всё. А я загордился, водку пить пошел. Теперь же мне от нее вовек не избавиться! Ее жизнь в этой вот руке была! – Кыштымов показал Самоварову свою большую нервную руку с толстыми жилами. – Я не спас! Загордился! Куда теперь я с этим денусь? Как я теперь хотя бы презирать ее смогу?
Он с отвращением уставился в пыльный потолок, откуда, очевидно, и глядела на него его странная совесть.
– Когда вы были у нее в первый раз, когда разговор слышали? – не унимался Самоваров. Он хотел мелкими вопросами успокоить несчастного и дрожащего Лео.
– После девяти уже. Отыграл Горича в «Горе» – ну, да, от ума – и туда. Я видел, она еще перед спектаклем убежала. Она ведь не играла в тот вечер.
– А по телефону она когда говорила?
– Говорю же вам, после девяти. Недолго она говорила. Я сразу домой вернулся.
– А второй раз когда ездили туда?
– Последний автобус в час. Значит, около часу.
Самоваров озадаченно рассматривал Лео. Странный он. Может, сам и задушил? На сцене Отелло сыграть не дают, так отчего же не сыграть в жизни? Много ведь всего накопилось в этом невзрачном малом. Тогда зачем это признание? Он и Мошкину намекал, что нечто знает. Молчал бы себе!
– Послушайте, Лео, – поинтересовался еще Самоваров, – вы мне это все зачем рассказали?
– Как зачем? Как зачем? – задергался Кыштымов, и запрыгали на нем черные больничные печати. – Найдите его! Ведь нельзя же, чтоб он после этого жил припеваючи. Представьте, она его любила. Все – розовые рожи, а этот, видите ли, особенный. И он пришел, задушил ее и теперь гоголем ходит!
– Кто-кто ходит гоголем? – захотел поймать его на слове Самоваров.
– Да все кобели ее! Любого выбирайте – все гоголем ходят, как один. Только вы найдите того самого, кто убил.
– Лео, мой совет: все, что я сейчас слышал, повторите следователю Мошкину, – посоветовал Самоваров. – Он как раз его сможет найти, он шустрый, с возможностями, весь аппарат свой задействует…
– Ему я ничего не скажу, – капризно заявил Кыштымов.
«Дурачок, – подумал Самоваров, – куда ты денешься? Рассказать ему, что ли, об уголовной ответственности за отказ от дачи свидетелем показаний?.. А, собственно, какого черта? Пусть Мошкин и рассказывает!» Вслух он сказал:
– А если я частным порядком ваши сведения следователю передам?
– Как хотите. Пожалуйста. Но ему я ничего не скажу и подтверждать ничего не буду. И не подпишу ничего.
– Последнее: вы-то сами как думаете, кто был этот единственный?
Кыштымов задумался:
– Не знаю. Казалось бы, речь о Геннаше шла. Все-таки самая ее шумная и долгая любовь. Только (если вы заметили!) Геннаша туп, а она говорила не с тупым, а главное, совсем не таким голосом, каким обычно с Геннашей разговаривала. Знаю этот голос… Конечно, могу и ошибиться, может, запоздалая нежность ее одолела, может, и с Геннашей… А вы слыхали такую фамилию – Шухлядкин?
Глава 15
– Ну что? – нетерпеливо взвился Мошкин. Крепко взявши Самоварова под руку, он поволок его в больничный вестибюль, дотащил до деревянной скамейки с четырьмя откидными сидениями, какие раньше бывали в захолустных клубах и окраинных кинотеатрах, и упругим движением усадил рядом с собой.
– Чего он наболтал? – нетерпеливо выпытывал Мошкин, предупрежденный, что ничего ему рассказывать и подписывать Лео не намерен. – Мы посмотрим, насколько его сведения ценные. Прижмем, так и расскажет, и подпишет!
– Боюсь, ничего конкретного он не знает, – предупредил Самоваров и тусклым голосом кратко пересказал похождения Лео в роковую ночь.
– Вот досада! Так это был он! – крикнул раздосадованный Мошкин и привычно подпрыгнул на скамейке, отчего она со скрипом сдвинулась с места и выехала из-за аптечного киоска, за которым пряталась. В это время в вестибюле было много как больных в халатах и спортивных штанах, так и навещавших их родственников в шубах и шапках. При скрипе и появлении из-за киоска скамейки больные и посетители разом обернулись и судорожно прижали к груди кульки с передачами. Однако Мошкин ничуть не смутился, энергично вдвинул скамейку на прежнее место и продолжил сокрушаться:
– Так вот кто это был, черт его возьми! Ведь соседи этажом ниже слышали, как поздно ночью кто-то долго к Пермяковой звонил, а она так и не открыла. По их показаниям и время смерти уточняли – не позднее ноля часов пятидесяти минут. Раз она не открывала, стало быть, мертвая лежала. Ай-яй-яй! Вот жалко, если самоубийца наш не врет. А не врет, похоже. Около десяти у собственного дома его видели – домой он возвращался. Пацан во дворе торчал. Во всяком дворе в любое время дня и ночи торчит какой-нибудь поганый пацан и все видит. Этот видел, что артист домой явился. Эх, вот если бы артист еще разок в Старый город съездил – съездил и задушил! Возможно? Почему нет! А еще потом третий разок подъехал, под дверью потрезвонить.
– Разве он сразу, в первый приезд, около десяти, не мог ее задушить? Чего ему туда-сюда сто раз кататься? – недоумевал Самоваров.
– Сразу не мог. Актриса Пермякова в начале одиннадцатого была у соседей и цветок в горшке им принесла. Ванька мокрый называется, бордовенький такой. Просила обильно поливать каждый день, а она, мол, отлучится на некоторое время. Совпадение! Смешно ведь?
Мошкин радостно оскалился, а Самоваров пожал плечами:
– Ничего смешного не вижу.
– Так Ванька-то мокрый! И дело мокрое! С юмором у вас туго… Ладно. Итак, самоубийца Кыштымов должен был три раза побывать у Пермяковой в тот вечер…
– Ерунда какая! Два раза он там был!
– Сам вижу, что ерунда, но версию отработаем. Кондукторшу последнего автобуса найдем. Автобус этот смену возит с химзавода. Народу немного, работяги всегда одни и те же, кондукторше известные. Должна она была запомнить несимпатичное рыло нашего артиста. Есть недоброе предчувствие, что артист не врет.
– Почему вам так хочется видеть душителем этого беднягу? – спросил Самоваров.
– А записка «Прости, Таня»? Так бы все хорошо сложилось, одно к одному! И все бы довольны... Нет, этот романтический герой в час ночи поехал под дверью дурить, да еще нам возлюбленного неизвестного подсунул. Опять придется Карнаухова трясти, а этот припадочный сразу с кулаками полезет и орать начнет, что Таню свою любил и себя бы скорее задушил, чем ее.
– Может, и правда? Он ее любил.
– Любил. И бил, как сидорову козу. Я тут заодно в больнице и справочки про эту любовь взял. Вот, полюбуйтесь: «обширная гематома»… вот еще – «контузия левого глаза». А «множественные кровоподтеки и ссадины» – не желаете? Садюга. Вот какая у него любовь!
– Лучше скажите, кто такой Шухлядкин? – поинтересовался Самоваров.
– А! Обнаружили! Это сокровище, впрочем, на видном месте лежало. Адресок хотите?
Мошкин достал нетолстую записную книжку и похвастал, что у него имеется пронумерованный список Таниных любовников, а также охотников до нее. Владислав Шухлядкин значился под четырнадцатым, предпоследним, номером.
– Будете записывать? – Мошкин продиктовал адрес. – Может, в приватной беседе из него и выжмете что – алиби-то отсутствует. Хотя, по-моему, жидковат паренек, да и мотива особого нет… Однако, если он тот самый единственный, тогда пожалуй!.. Сходите к нему и мне звякните, а я Карнауховым займусь, помучаюсь.