Страница 28 из 57
– Мумозиху что-то по женской части прихватило, она тут осталась, в Ушуйске. А Мариночка сразу к Мумозину в каюту повадилась. Он, бедный, даже с лица тогда спал. Бывало, остановимся где-нибудь у красивого бережка… Удивительные места есть: лес, песочек на берегу белый, как сахар, елки, сосны, малина! Тут кто что – кто рыбу ловит, кто костерок городит, а Мариночка хвать Мумозина и волочит в кусты. У того только ноги заплетаются. Отойдут чуть подальше – и в кусты, только хохот ее за километр слыхать. А потом слышно: бух в воду. Кое-кто ходил из наших посмотреть, так говорят, лежит наш главный на песке, как лещик снулый, а Мариночка перед ним в воду бух да бух, и, срамница, в одних только трусах! Говорят, теперь в Нетске и на пляже некоторые в таком виде выходят. Неужели правда?
– Да, – подтвердила Настя. – Топлес называется. А как же ее муж?
– Дурак этот? А ему что! Он парень красивый, скучать не пришлось. Говорю же, Содом плавучий. Не просыхали! Я уж и не знала, как до дому дотерпеть. Запрусь в каюте с реквизитом от греха и сижу. Правда, Мариночки в трусах я сама не видела – гадюк боюсь, а в лесу их полно. И комары там донимают, и букашек всяких пропасть – ни за что больше не поеду!
– И что же, Мумозин вывел Мариночку в первые актрисы? – спросил Самоваров.
– Еще как! Таня ведь на барже не поехала, у нее свои дела были. Даже заявление подавала, что уходит. Но не ушла. А Мариночка сразу после баржи и стала Танины роли играть. Долго играла, месяца два.
– Всего-то? – подивился Самоваров краткости Мариночкиного царствования.
– Да, быстро ее на место поставили. С одной стороны Мумозиха прижала – ведь Мариночка до того обнаглела, что грубить ей начала и в кабинет мумозинский бегать, как на барже в каюту. Уж не знаю, чего она, Мумозиха, с Мумозиным сделала, только он быстро на Мариночку даже глядеть перестал. Как бабка пошептала. С другой стороны, Геннаша за Таню принялся из Мумозина душу вытрясать. Каждый день трепал. Да вы сами видели! А уж когда Кучумов (есть тут такой, главный по водке, нам деньги на постановки дает) сказал: «Раз не видит публика любимой актрисы Пермяковой, денег больше не дам» и вовсе пришлось на попятный идти. Мумозин попробовал было ерепениться: не вижу, мол, Таню в новой роли, вижу госпожу Андрееву. Но как они налегли на него все трое, сразу увидал все, как надо. Мариночка с тех пор и бесится. Позеленела вся.
– А муж ее? – снова поинтересовалась Настя.
– Дурак этот? А чего ему сделается? Конечно, когда Мариночка заправлять начала, ему тоже перепало. Для него у многих роли поотбирали, даже у Геннаши кое-что. Лешка и Ромео играл! Но его быстро поперли, с Мариночкой вместе. Артист он не ахти, а уж если Геннаше кто дорогу перейдет, тот добра не жди – затопчет за роль. Зато Геннаша – артист!
– Что, Мариночкин муж, такой красавец – и плохой актер? – не поверил Самоваров.
– Дурак этот? Да не плохой он, – пояснила Лена. – И с лица красивый, и рост, и голос у него громкий. Только вот руки у него как-то не действуют. Не справляется, не может! Висят они, как плети, чуть не до колен, а уж если пересилит себя и размахивать ими начнет, так либо декорацию сшибет, либо толканет кого не надо. А тот ведь не ждет и упасть может! Бывали такие случаи.
– Да, руки актера! Важное дело, – согласился Самоваров.
– Еще бы! Если пьеса современная, он, Лешка, руки в карманы кладет – либо в штаны, либо в пиджак. Потому считается он у нас –современный герой. А как Ромео начал играть, так караул! Не вынимает Ромео руки из карманов целый спектакль, и все тут! И умерши лежит, а руки в карманах. Мы все со смеху помирали. Тогда Мариночка велела девчонкам портнихам карманы у Ромео зашить. И что вы думаете? Лешка сунулся – нет карманов, да сам себе дыры продрал, где карманов вовсе и не положено. Лохмотья, нитки висят, а он таки руки пристроил. И рад! И умер довольный. Лежит в склепе и улыбается. Что интересно: в жизни он руками владеет. И незаметно, чтоб висели, и сует их куда положено – от баб отбою нет. Он парень хороший – незлой, нежадный, зато Мариночка…
– Тут, тут декорационный цех! Лампочки нет, так вы за стенку держитесь! – загремел недалеко, на лестнице, голос Эдика Шереметева. Через минуту и его высоченная фигура вдвинулась боком в дверь, пропустив вперед гостя. Надо полагать, это был следователь прокуратуры, тот самый, что разочаровал Юрочку Уксусова бездействием, тот самый, что обидел ужасными подозрениями Владимира Константиновича Мумозина – Мошкин собственной персоной. Самоваров не понял, отчего Юрочке он показался пошлым красавчиком. Вероятно с горя. Никакой красоты в следователе не было видно – ни роста, ни особенных плеч. Так себе, средний молодой человек, коротко стриженный, но по природе курчавый, так что голова его была покрыта как бы черным каракулем. Он деловито познакомился с Самоваровым, не слушая криков Эдика о том, что потолок в форме пуза такой давно и никого не зашиб, потом быстро огляделся и без всяких церемоний обратился к дамам:
– Девчонки, вы бы в буфет сходили, что ли.
Бойкий оказался молодой человек! Девчонки, наверное, по фильмам воображали себе следователей деликатными, вдумчивыми джентльменами с усталыми глазами. Они несколько опешили.
– Давайте, давайте, – поторопил их Мошкин и нетерпеливо постучал ботинком. – Мы тут поговорим немножко.
Когда девчонки удалились, Мошкин так же беззастенчиво сплавил и Шереметева. А ведь не стал обижать его при девчонках! Девчонок, судя по всему, он считал людьми второго сорта.
– Итак, Самоваров Николай Алексеевич… Слышал, слышал! – начал Мошкин. Самоваров уже привык, что все в Ушуйске про него слышали, и не удивился.
– Сказать, от кого слышал? – подмигнул Мошкин. У него были необыкновенно живые, бойкие, пронзительно серые глаза. – От Кучумова Андрея Андреевича!
Самоваров промолчал.
– Серьезный мужик, – продолжал Мошкин. – Жалко, что конченный.
– Как это конченный?
– А так: либо сам кончится, либо его кончат. Лучше бы сам мотал отсюда. Намекните при случае. Вовремя поймешь, что к чему – и жив будешь, и здоров, и нос в табаке. Но он понять не хочет.
– А если и не захочет?
– Мир жесток, – весело заявил следователь Мошкин. – Ну, а как у вас дела? В этом-то храме муз кто такой жестокий, что актриску задушил? Они тут все, кажется, на мужа грешат, на Карнаухова-лысого. Мол, чересчур горячий. Он мог?
Самоваров не стал спорить. Почему не мог? Сколько он ни видал Геннадия Петровича, тот всегда держал кого-то за грудки.
– Я ведь слухи собираю, сплетни, – продолжил Мошкин. Самоваров глядел-глядел на него и вдруг понял, что похож он, негодяй, на Пушкина – курчавый, светлоглазый и быстрый, как секундная стрелка. – Собираю слухи! Знаю, что не положено, но и полезная вещь. К делу не пришьешь, юридически ничтожная – зато может верно направить. А здесь такие слухи! Ни в какие ворота… Не просто пьянки-гулянки, как у людей, а хитросплетения какие-то, и всё вокруг Премяковой. Я женских романов не читаю, но там, наверное, все именно так: крутая эротика и турниры рыцарские с мордобоями из-за прекрасной дамы. Неужели правда?
– Какая разница, – равнодушно ответил Самоваров. – Записка Кыштымова всех, кажется утешила и все объяснила.
– А! Сами заговорили! – обрадовался Мошкин-Пушкин. Он сидел теперь верхом на стуле и при этих словах проскакал на нем шага два в сторону Самоварова. – У вас ведь эта записка? Давайте-ка ее мне! С собой?
Самоваров неопределенно кивнул.
– Давайте, давайте! Знаете ведь, что обязаны! Да вам она и ни к чему. Вы же для Кучумова стараетесь, Карнаухова хотите выгородить – так что это лыко только в строку. Я вообще-то официальной спеси не имею. Помогайте! Нароете чего – спасибо. Помощь населения! Вы-то, что, не верите, что Кыштымов душил?
Самоваров таинственно повел бровями, что очень позабавило веселого следователя:
– Вот-вот! Тут черт знает, чего намешано – театр! Все может быть. А в газетках на папу Кучумова что лепят? Дал, мол, деньги актрисе, чтоб она молчала – и тут же замочил. Ерунда какая! Вот денег на дорогу дал – верю. Сентиментальный он у нас, сам все женится-разводится, а тут друг детства на жилетке вечно висит. Что, не мог он разве помочь другу красавицу пристроить? Хоть и в Москву? А может, меценатствовать надоело? Она ведь последнее время у него регулярно деньгами разживалась.