Страница 18 из 57
– Вычеркни меня! – потребовал запыхавшийся Лео у Юрочки.
– Ни за что! – твердо ответил тот. – Все там быть должны. Я себя даже вписал! У меня еще Карнауховых трое, двое Андреевых, двое Мумозиных, господин Кучумов, Шехтман Ефим Исаевич…
– И Бердников вахтер, и Витя шофер, – издевался Кыштымов. – А Мишка там есть? Или пропустил по дружбе?
– Как же! Есть, конечно! Что, Мишка, и ты, как Ленька, будешь требовать, чтоб я тебя вычеркнул?
– Не-а, – равнодушно отозвался радист. – Плевал я на твою тетрадочку.
– Вот видишь, Ленька! Менее подозрительные лица не возражают, – торжествовал Уксусов.
– Не лица, а рожи!
Схамив, Лео выскочил из комнаты и победно щелкнул шпингалетом сортирной двери.
– Переживает, – вздохнул ему вслед Юрочка. – Я-то поначалу не понял, обижался, что он веселый. А потом дошло: он так переживает. Он гордый! Шутка ли: Щукинское училище, а застрял тут, у нас. И она над ним смеялась – ну, все у человека наперекосяк! Он тут в ванне бабу какую-то видел, совсем голую. Может, и была такая баба. Может, в каком-то соседнем доме воды не было, и она зашла к нам помыться. Какая-нибудь Шереметева свойственница, у него пол-Ушуйска родни. А Ленька выпивши был, ну и стукнуло в башку, что баба не настоящая, а из дырочки в ванне… или наоборот, потом в дырочку смылась? – этого я у него никак не пойму. Он ведь только выпивши про это рассказывает. А она… покойница… все над ним смеялась. Говорила: «Это ведь я была, нарочно пришла тебя подразнить. Я царевна лягушка!» Он, кажется, верил. Короче, не поймешь что – то ли запился так, то ли так любил. Теперь вот видите – переживает!
Самоварову трудно было оценить такие странные формы переживания. Вроде и нету никакой разницы между Лео сегодняшним и Лео позавчерашним, при живой Тане… Но Юрочке виднее.
– Вы досье себе оставите? – поинтересовался Уксусов.
– Если вы не возражаете, я бы прямо сейчас и просмотрел, – ответил Самоваров. Он решил таким способом избавиться от докучных гостей. – Только желательно в более спокойной обстановке.
– Конечно! Конечно! – Уксусов обрадовался и подхватил Мишку под руку. – Пошли! А это вам оставить?
Он имел в виду зелье Кучума.
– Нет, нет! Вам нужнее! – горячо отказался Самоваров и с глубокомысленным видом уткнулся в тетрадь. Когда Юрочка с Мишкой на цыпочках вышли, нагая Настя из своей раскладушки скользнула к Самоварову и тоже заглянула в тетрадку:
– Что тут такое?
– Да чушь собачья.
– Скажи, ты в самом деле хочешь найти убийцу актрисы?
– Угу. И содрать за это с Уксусова тридцать рублей шестьдесят восемь копеек… Ну, что ты! Зачем? Я эту писанину взял, чтобы они ушли поскорей.
– А ты бы мог?
– Что?
– Убийцу найти.
– К чему? На мой взгляд, так называемый козел Мошкин сам справится.
– Но у тебя-то вышло бы лучше! – убежденно воскликнула Настя, обнимая шею Самоварова. – Вдруг этот Мошкин не сообразит…
– Не хуже меня сообразит, уверяю тебя. Я даже места преступления не видел, а у него и осмотр был, и заключение медэксперта на руках.
– Но в Афонине тоже не было никаких экспертов, а ты…
– В Афонине я всех знал, как облупленных. И в музее тоже. А здесь я, наоборот, никого не знаю, всех вижу в первый раз. Признаться, мне кажется, что все тут какие-то ненормальные. Сюда бы психоаналитика, фрейдиста…
– Но ведь если у Мошкина не выйдет, все равно тебе придется!
Самоваров вздохнул. Ему стало ясно, что он гений сыска и вообще супергерой, вот за кого его принимают! И кто? Такая умная, рассудительная девушка, какой он до сего времени знал Настю. Она мчится к нему в Ушуйск, предается душой и телом – не странно ли? Впрочем, она с фантазиями. Ездила, например, в Афонино предаваться гению живописи Кузнецову. Тогда не вышло (не к тому шла?), зато теперь…
Она еще теснее к нему прижалась, он чувствовал ее жар и – спиной – холод пола, до которого провисала ветхая перегруженная раскладушка. И еще, и еще теснее. И вдруг у раскладушки «упали ноги». Самоваров потянулся было поправлять, но Настя оплела его тонкими руками и зашептала в ухо:
– Я хочу спросить: когда ты сказал, что тебе захотелось, чтобы эти с бутылкой ушли поскорей, ты?.. Хотел снова заснуть?.. Или?..
Самоваров обреченно вздохнул:
– Конечно, или…
Глава 10
– Неплохо, неплохо! С чувством стиля! У нас бы никто не смог подняться до такого уровня.
Владимир Константинович Мумозин сильно откинулся назад, вздыбил брови и стал, не моргая, разглядывать изображение стула для Отелло. Это был самоваровский чертеж, Настя очень удачно подкрасила его акварелью. Только кажущие языки рожи все-таки смущали, и Владимир Константинович начал тереть то нос, то ухо, попробовал бороду на прочность и наконец заметил:
– Нет, я уверен!.. Эти вот, с рогами… Это явно сбой вкуса! Языки будят ненужные ассоциации, не характерные для русского самосознания. Не так ли, Ирина Прохоровна?
Фиолетовая голова согласно кивнула.
– Что вы! – вскинулась Настя. – Это типичные ренессансные маскароны. Это образно! И отвечает эстетике Шекспира. Змеящееся зло! Химеры, вызванные Яго – лживые, несуществующие – оказались способными и погубить, и низвергнуть! Зверообразные личины страсти! «Чудовище с зелеными глазами»!
Она говорила быстро и так трясла чертежом перед Мумозиным, что однажды даже мазнула бумагой по правильному носу Владимира Константиновича.
– Какое чудовище? – не понял он.
– С зелеными глазами. Ревность! Так Отелло говорит. Вы что, забыли? Не читали?
Мумозин устыдился и взялся гулко кашлять, подбирая, что бы ответить. Настин напор его смутил, но видеть рогатые рожи в своей гостиной ему, очевидно, совсем не хотелось. Он сказал небрежно:
– Как же, я помню, конечно. Ладно, ладно! Пусть будут макароны.
Настя ехидно поправила:
– Маскароны!
– А я как сказал? Наверное, оговорился. Вы что, думаете, я маскаронов никогда не видал? Просто события последних дней выбили меня из колеи. Хлопоты, касса пуста, похороны… Оказалось, у Пермяковой нет родственников, и мы сами все должны… Голова кругом!
– Похороны сегодня? – спросил Самоваров.
– Труп еще в морге.
Эта мрачная фраза была первой, услышанной Самоваровым из уст фиолетовой Ирины Прохоровны, если, конечно, не считать визгов во время боя с Геннашей.
– Да, ведь это убийство! Какие-то экспертизы, какие-то задержки, – горевал Мумозин. – А нам бы, конечно, хотелось побыстрей все это кончить. В труппе разброд, спектакли отменяются… Поголовное пьянство!.. И это в русском реалистическом театре!
Поголовное пьянство не показалось Самоварову чем-то чужеродным для реалистического театра, но он не стал ввязываться в споры и по-английски, пригнувшись, под жаркие речи Владимира Константиновича протиснулся за дверь. Настя устремилась за ним и уже занесла руку обнять, как прямо на них от противоположной стены коридора шагнула крупная женщина.
– Самоваров? Наконец-то, – недовольно проговорила она. – Я уж думала, что Мумозин до вечера будет свою бодягу разводить.
Крупная женщина – Самоваров присмотрелся и узнал – оказалась Альбиной Карнауховой, с которой он не был знаком, никогда не говорил и поэтому никак не мог рассчитывать на такой фамильярный тон. Он хотел было возмутиться, но не успел. Альбина заявила:
– Время дорого. Пойдемте сейчас ко мне. А это кто?
Она пристально воззрилась на Настю глазами крупными и синими, как сливы.
Настя фыркнула. Альбина еще раз оглядела ее, уже плотно обнявшую Самоварова, подумала и сказала:
– Ладно. Идемте.
– Куда это? – начал было сопротивляться Самоваров.
– Ко мне. Это очень важно.
Они в интригующем безмолвии прошли по закулисному коридору и оказались в одной из гримерных. Здесь было три столика с зеркалами. Альбина подалась к своему, где больше было баночек, чашек и ваток, а в уголке зеркала улыбался с маленькой фотографии мальчик лет пяти.