Страница 17 из 57
– Как в какой-то страшной пьесе, – вдруг сказала Настя, и Самоваров вздрогнул. – Я имею в виду, будто мы пьесу смотрим. Ведь у Шекспира были могильщики?..
– Ладно смотреть, только бы в этой пьесе не участвовать, – мрачно вздохнул Самоваров.
За окном исчезло и кладбище, и березнячки. Пошли вкривь и вкось пятиэтажки, тоже унылые, но по-живому. Мелькнула даже веселая желтая вывеска «Версаль». Вот и приехали. Вот и новая жизнь. Вот и покажи, Самоваров, свое несравненное мастерство в варке макарон и супчиков. Пугай теперь тараканов, гни подагрические суставы раскладушки (так и есть, голова у нее падает!) и застилай ее жидким одеяльцем, чтоб потом – под него, в незаслуженную страсть, в сладость! Все-таки странные случаются вещи – не только вообще, но и лично с ним, Самоваровым. Он устал удивляться.
Ночью, показавшейся глубокой от безмерной и утомительной любви (а всего-то было около десяти часов) Самоваров всплыл из глухого сна от толчков в плечо. Еще и свет голой лампочки больно продирался сквозь веки.
– Что такое? – невнятно пробурчал он. – Кто там?
Наконец он сумел открыть глаза и увидел перед собой свой ушуйский кошмар: Юрочку, Кыштымова, Яцкевича и бутылку со свирепой физиономией хана Кучума. На второй раскладушке сидел его второй ушуйский кошмар, рассосавшийся было во сне и снова настигший – нагая Настя Порублева. Она спросонья незряче моргала на кучумовский портрет и небрежно прикрывалась спереди одеяльным комом. Самоваров не привык пока, просыпаясь, ее видеть, и смутился.
– Ребята! – взмолился он и спрятался под одеяло. – Ну, что вы!.. Некстати…
– Мы понимаем, – двусмысленно оскалился Лео. Он очень разглядывал ошарашенную Настю. – Однако…
– За покойную надо бы, – резюмировал Яцкевич.
– Может, завтра? Утро вечера мудренее? – сопротивлялся Самоваров, и ужасное видение стола-самобранки с подогнутой ногой накрыло его волной тошноты.
– По одной, – невозмутимо настаивал радист.
Самоваров сдался:
– Но только по одной! И ради Бога, стола не надо!
Он с отвращением выпил и глядел украдкой, как рядом пьет Настя, которая уже совсем проснулась и, к явному огорчению Кыштымова, вся подобралась под одеяло. Она глотала кучумовку, затаив дыхание. Когда чашка опустела, она жадно хватила ртом воздух и заплакала густыми физиологическими слезами. Какая милая девочка! Яцкевич сунул ей в рот, как дрессированному тюленю, кусочек соленого огурца, она послушно жевала и все поглядывала на Самоварова – правильно ли она делает? Милая!
– Ну, все! – решительно заявил Самоваров. Он не мог больше травить Настю кучумовкой. – Спокойной ночи и приятных сновидений.
– Я не помешаю? – вдруг спросил Юрочка вежливо, таким тоном, будто он только что ступил на порог, и опустился в самоваровскую раскладушку. Он был под нехорошим, сосредоточенным хмельком, опух и растрепался. Смородинки глядели решительно.
– Вы хоть в сторону подвиньтесь, – недовольно проворчал Самоваров, потому что Юрочка лег ему поперек живота, и он спиной, сквозь продавленный брезент ощутил неприятный холод и твердость пола. – Лучше на подоконник сядьте, а то раскладушка дохлая.
Юрочка любезно ссунулся Самоварову в ноги и достал из-за пазухи мятую тетрадку – тоненькую, школьную, в желтой обложке, с таблицей умножения на задней сторонке.
– Ну-ка, догадайтесь, что это такое? – он загадочно потряс тетрадкой.
Самоваров сообразил сходу:
– Это ваши стихи! Вы разносторонне одарены, я слышал.
– Нет, не стихи! Стихи тоже есть, но в другой тетради. А это? Догадайтесь? Досье!
– Какое досье?
– Я ведь был у следователя сегодня, – начал Юрочка. – Такой там козел сидит, Мошкин. Мальчишка противно смазливый, вроде нашего Андреева. И тоже глуп, как пробка. Я показание написал, что этот козел – нет, не Мошкин, а Генка – ее бил. Бил ведь? Вы сами вчера видели. И вас тоже, наверное, вызовут. Так вот…
Он потерял нить. Его глаза-смородинки заволоклись слезами, он скривил рот и забормотал:
– А ведь в этой комнате!.. Вот здесь, где сумка ваша стоит, она была! Боже мой! Разрешите, я замажу завтра эту роспись, не могу смотреть – больно!
И он снова заплакал. Яцкевич поднес ему кучумовки, а Лео без всякой деликатности крикнул:
– Да не тяни ты кота за хвост! Шестой раз уже за сегодня ревешь. Начал ведь про следователя рассказывать!
Юрочка растер слезы по лицу и волосам:
– Я написал показания, – продолжил он сырым голосом. – Этот козел Мошкин сказал, что ничего нового в них нет. Я ему говорю: «Арестуйте же наконец Карнаухова! Почему этот козел на свободе?» А он смеется. Нету пока, говорит, оснований. Когда надо – арестуем, причем кого надо. Смеется, козел, надо мной! «Да вы дурака валяете!» – не выдержал я. А он: «Все версии проверяем, всех подозреваемых». Я тут и скандалить перестал, замолчал...
Юрочка действительно замер, и Кыштымову снова пришлось его понукать:
– Здесь-то не молчи, не в прокуратуре! Мишка, налей ему, что ли.
Юрочка подался вперед, восторженно вглядываясь в Самоварова, одной рукой обнял его ноги, а другой ткнул ему под одеяло желтую тетрадку:
– Вот ведь козел Мошкин, а тут дело сказал! Я сразу вспомнил. Я ведь в книжках читал – ну да, ну да! Всегда бывает много версий, на всех падает тень. Так и надо: всех подозревать и отбрасывать, пока один Карнаухов не останется. А тут и доказательства должны появиться, да?
– Как же! – скептически усмехнулся Лео. – Откуда они появятся? Из писанины из твоей? Где жи и ши – с буквой ы?
– А тут неважно жи и ши, – огрызнулся Уксусов. – Тут факты главное. Расследование ведь профессионал проводит. Я не про Мошкина-козла говорю, а вот про них.
И Юрочка почтительно погладил самоваровское одеяло.
– По-моему, им не до тебя, – похабно подмигнул розовоглазый Лео. – Вы что, в самом деле подрядились?
Самоваров издал неопределенный звук. Желтая тетрадка покоилась у него под носом на одеяле.
– А что вы здесь написали? – вдруг робким детским голосом спросила Настя.
– Это досье! Понимаете, досье! – оживился Юрочка. – Тут у меня все факты, все подозреваемые.
– Какие такие подозреваемые? Ну-ка, дай! – заинтересовался и Кыштымов. Юрочка моментально схватил тетрадку и засунул ее глубоко под Самоварова. Тот, чтобы совсем уж не выглядеть идиотом, тетрадку достал и рассеянно перелистал. Она была сплошь исписана невнятным почерком троечника и пестрела как именами, Самоварову уже знакомыми, так и совершенно ему неизвестными.
– Э! Э! Ты и меня сюда сунул! – воскликнул Лео. Он сидел на корточках у самоваровского изголовья и заглядывал в тетрадку злыми пьяными глазами. – Я-то тут к чему?
– Так надо, – пояснил Юрочка. – Я себя тоже вписал.
– Ты – ладно. Всем известно, что ты на Пермяковой помешался, ночевал тут даже с нею нетрадиционным способом – да не вскидывайся! я не видал, потому так и говорю… Но я!!? Я в поклонниках у нее не значился, в любовниках тоже…
– А в туалете за ней кто подглядывал? – не согласился Уксусов. – В дощатом, на пляже? А кто ей в карман картинки порнографические подкладывал? Кто гадости о ней говорил?
– Это же все – на пляже и остальное – шутки! Нечего тут подозревать. Каюсь, я ее терпеть не мог и не понимал, какого черта вы все с ума сходите, Какой же я подозреваемый?
– Терпеть не мог! Ври больше, – неожиданно встрял в беседу немногословный Яцкевич. – Уж если кто тут и помешался…
– Заговорила Валаамова ослица! – прошипел Лео и грозно поднялся с корточек, треща суставами. – Ну, ты! У нас в Пальмáсе!
Самоваров не мог предположить, что Лео так быстро нальется злобой и бурой кровью, и ничего не предпринял, чтобы помешать ему сцепиться с Мишкой. Через мгновение оба они уже катались по полу, кряхтели и ругались. Настя с головой ушла под одеяло. Самоварову припомнилось, что в прошлые посиделки Лео уже катался с кем-то по полу точно так же. Тогда все закончилось благополучно, победила дружба, компания мирно провела остаток вечера. Однако в трезвом виде смотреть на это катание было тягостно, да и длилось оно, кажется, подольше, чем в прошлый раз. В конце концов оба бойца все-таки поднялись с пола и стали стряхивать с себя пыль.