Страница 77 из 105
Но Андрея в данный момент беспокоило все же главное: что и как будет говорить Татьяна Николаевна этому милиционеру из управления? Он был, конечно, уверен, что мать Вани не скажет майору милиции ничего лишнего. Но как пойдет разговор, в каком направлении? Так или иначе, но Татьяна Николаевна должна будет сказать о Бизоне, о том, где находится труп ее мужа, кто помогал ей на болоте… И тогда обязательно нужно называть имена, и среди них — его, Андрея Петушка, беглого российского десантника…
«Пора, видно, сваливать, — решил Петушок. — Может, и сегодня. Деньги есть, мать прислала еще, проблем не будет. Взять «Калашникова», сесть в поезд и…» А куда ехать? К кому? К матери? Не пройдет и суток, как его накроют — два-три года дисциплинарного батальона, в лучшем случае. Одним словом, арест, трибунал. В полк возвращаться? Конечно, так. Но где сейчас полк? То ли в Чечне, то ли уже дома? У кого спросишь? А главное, как объяснишь дезертирство?.. Да и матери Вани не помог, бандюгу этого, Бизона, не смогли вчетвером прикончить! Взялся бы лучше сам, да и… Что женщина умеет? У нее и руки-то, конечно, дрожали, и стреляла она первый раз в жизни. А он, десантник, хорошо владеющий оружием, мужчина — стоял и смотрел!.. Надо было — хотя бы и потом, после выстрела Татьяны Николаевны — добить этого ублюдка!.. А теперь что: ты, значит, сваливаешь, а они пусть как хотят выкручиваются, так? Да их троих — Татьяну Николаевну, Игорька и Изольду Михайловну — просто пересажают, а то и убьют дружки этого Бизона, а точнее, Дерикота. Разве они простят? А он, Петушок, посидел-посидел здесь, попрятался, переждал лихое время, хотел, было, помочь матери Морозова, но… уж так получилось, извините!
Растревоженными глазами смотрел Петушок на сборы Татьяны. Она уже собралась — приодета, слегка накрашена и надушена, заметно взволнована. Все трое сидели в большой комнате, молча поглядывали друг на друга, не зная, что говорить. Не с простым визитом шла к Тягунову Татьяна. Они хорошо это понимали, знали, сколь многое должно решиться!
— Осталось на рынок заехать, — сказала Татьяна, поднимаясь. — Больного все же еду проведывать.
— Купи ему яблок, сока, — посоветовала Изольда, тоже поднимаясь, од ер гизая, поправляя юбку.
— Лучше вина бутылку или водки, — заметил Петушок. — Хорошее лекарство при простудных заболеваниях.
— Да нет, с водкой женщине идти не с руки, — резонно заметила Татьяна, и Изольда согласилась: конечно, не на гулянку же!
— Мы ждем вас, Татьяна Николаевна, — Петушок подал ей пальто. — Позвоните, в случае чего. Я тут же примчусь.
— Позвоню, — пообещала Татьяна. И в ее глазах была тревога.
…Тягунов — в легком спортивном костюме, в домашних тапочках, натянутых на белые шерстяные носки — встретил ее в дверях подбадривающей, хорошей улыбкой. Взял из рук Татьяны сумку, повесил ее в прихожей на крючок, помог снять пальто. Несколько мгновений смотрел на нее — слегка растерянную, притихшую, чего-то ждущую. Потом вдруг порывисто, страстно притянул к себе, чувствуя все прильнувшее к нему тело, вдыхая тонкий запах ее мягких волос, сквозь одежду слыша тревожный стук ее сердца. Ошеломленная, она замерла в его объятиях, понимая, что совсем не хочет противиться, что не испытывает сейчас ничего, кроме блаженства и покоя, что в глубине души, боясь признаться самой себе, ждала этой минуты. Порыв взаимной, обоюдной ласки был так силен, так естественно и почти мгновенно перетек в безумие страсти, так неожиданно-властно захватил обоих, что они потеряли контроль над собой, забыли обо всем. Как в тумане, в забытом уже греховном опьянении, Татьяна отвечала на нежные ласки Тягунова, подчинилась его настойчивым и одновременно тактичным рукам, снимающим с нее одежду, влекущим ее в глубину квартиры, к разобранной и хранящей еще тепло его тела постели…
«Да что же ты делаешь? Что?! — вопил в ней тонкий совестливый голосок. — Ты зачем сюда пришла! Остановись! Опомнись!»
Голосок был слабеньким, она едва-едва слышала его, сознательно не давала окрепнуть в себе, зазвучать в полную силу, остановить это действительно кощунственное действо.
Татьяна и Тягунов не услышали голоса разума — все свершилось в одно мгновение. Они отдались друг другу горячо, бурно, с неистовыми ласками и поцелуями… и теперь лежали рядом, тяжело дыша, боясь посмотреть друг другу в глаза. Света в комнате не было, за окном стояла уже ранняя зимняя синь, и, возможно, именно она — как нечто предупреждающее, грозное, неотвратимое — помогла прийти в себя, вернуться в суровую, окатившую холодным душем реальность.
Пряча лицо в подушку, Татьяна стыдливо плакала, голые ее плечи вздрагивали. Тягунов, приподнявшись на локте, шмыгая сырым, простуженным носом, тихонько гладил ее рассыпавшиеся волосы, утешал:
— Не надо, Таня. Я все понимаю. Мне и самому не по себе. Но как только ты вошла… я ничего не мог с собой поделать, поверь! Даже и не сейчас, а тогда, в кабинете, как только ты появилась у нас. Я тысячу раз говорил себе: не смей и думать об этой женщине! Но даже в тот первый день, когда я узнал о твоем несчастье, не зная еще подробностей дела… когда только ты вошла, я сказал себе: «Вот жена твоя, Тягунов!» Мне так жаль было тебя, Таня! Если бы только ты знала, как жаль! Столько тоски и горя было в твоих глазах, столько отчаяния! И так ты была красива!.. Так мне захотелось помочь тебе, пожалеть, защитить!
— Пожалел вот… — отозвалась она слабым и смущенным эхом. — Сказать кому… Да нас обоих нужно на горячую сковороду или в кипящий котел, в ад, к чертям!.. На утеху им. Разве можно это простить?!
Она совсем по-девчоночьи, просто, вытерла рукою слезы. Села в постели, натянув на грудь одеяло. Попросила:
— Слава, если у тебя есть… налей, пожалуйста, выпить. Душа мается, не могу. И свет не зажигай, не надо. Мне стыдно. Если бы ты знал, Господи, как мне стыдно! Прости!
Тягунов встал. Вернулся быстро из кухни с двумя большими рюмками водки и разрезанным надвое крупным красным яблоком. Сел на постель, протянул ей тарелочку. Усмехнулся:
— В свое время, за грех, Бог изгнал из Эдема Еву и Адама. А что нас с тобой ждет, хорошая моя?.. Ну ладно, не будем. Давай выпьем. За нас, за живых.
— Давай.
Они выпили, грызли в полумраке комнаты яблоко — каждый свою половинку. Татьяна решилась:
— Я ведь к тебе с новой бедой, Слава, — выговорила глухо.
Он невольно замер. Спросил как можно спокойнее:
— Что… что еще случилось?
Татьяна повернулась к нему, забыла про одеяло, стыд. Она все теперь была перед этим человеком обнажена, она доверила ему все!
— Дай слово, что поможешь, Слава! — попросила Татьяна, стараясь говорить спокойно, но у нее плохо получалось. — Если правда, я тебе не чужая, если хочешь помочь… Во всяком случае постараешься понять.
— Постараюсь, — твердо пообещал он. — И помочь тоже. Если это в моих силах.
Татьяна помедлила — говорить было страшно.
— Налей еще, — попросила она. — Эта рюмка может быть последней. Дальше… дальше могут быть черти, ад, сковорода… тюрьма, одним словом! — Голос ее дрогнул.
— Таня, хватит. Говори! Не рви душу себе и мне! — потребовал Тягунов.
— Слава, ты тоже выпей. Пожалуйста. Может быть, после того, что я тебе скажу, ты и пожалеешь, что позвал меня к себе, что тогда, в кабинете, так хорошо думал обо мне… Видишь, даже «женой» назвал, в мыслях…
— Я ни о чем не пожалею, Таня! Даю тебе слово. Что бы ты сейчас мне ни сказала. Я люблю тебя!
— Любишь?.. И ты мне теперь родной. Единственный родной человек на свете. У меня же больше никого не осталось… Ты извини, я прямой человек, я должна тебе сказать… Алексея я любила, да. И Ванечка был у нас любимым сыночком… Господи-и, да за что ты так? Чем я провинилась?.. Все отнял, даже разум! Разве может нормальная женщина прийти к другому мужчине в такое время?! Как теперь жить? Как?
— Таня, рассказывай, — Тягунов почти умолял ее тихим настойчивым голосом. — Успокойся.
Она снова спряталась под одеяло, смотрела ему в глаза.