Страница 52 из 65
Роден и сам мог почувствовать это в истории с «Бронзовым веком» (1877 г.). Скульптуры этого мастера предоставляют в распоряжение балетмейстера обширнейший репертуар движений. Танцовщицы Дега гораздо менее «балетны». Во многом близкие к пониманию механики жеста, Роден и Дега расходятся в подходе к восприятию обнаженного тела. Пожалуй, с наибольшей очевидностью это проступает в его статуэтках, оставшихся почти неизвестными публике, — в то же время Ренуар считал его величайшим скульптором своего поколения.
Огюст Роден, как и Дюма-отец, успевал все: и любить своих бесчисленных женщин, и работать как каторжник.
Сергей Лифарь рассказывал в одной из своих книг, что уже далеко немолодого скульптора покорило совершенство искусства Вацлава Нижинского — танцора он увидел во время дягилевских «Русских сезонов» в Париже. Роден загорелся мыслью сделать его портрет, и вскоре Нижинский начал ему позировать. Но однажды во время очередного сеанса Дягилев устроил скандал.
Придя в мастерскую, он увидел, что от усталости и сам мастер, и его натурщик уснули. На столе стояла полупустая бутылка вина. Скульптор был в преклонном возрасте, и буквально от нескольких капель выпитого сразу захмелел. Нижинский был молод, зато пить совершенно не умел. Ему тоже одного глотка оказалось достаточно, чтобы опьянеть.
И этого немногого оказалось достаточно, чтобы Дягилев категорически запретил юноше позировать. Для молодого любовника Дягилев был чуть ли не Богом во плоти: он не посмел ослушаться.
Надо полагать, об этом остается горько сожалеть. Вполне возможно, мы лишились одного из лучших роденовских произведений.
Что на самом деле тогда произошло в мастерской — неизвестно. Оказался ли скульптурный набросок чрезмерно эротичным? Действительно ли Роден дал серьезный повод Дягилеву подозревать его в гомосексуальных связях? Или же вспышка ревности была вызвана излишней мнительностью Дягилева и проведена в «профилактических» целях? Об этом знали только трое. И все они хранили молчание об этом происшествии. Набросок был уничтожен.
Во всяком случае, не является тайной то, что отдельные работы Родена — как слишком смелые, музеи и поныне не решаются выставлять на всеобщее обозрение — хранятся в запасниках. Например, «Вечный идол» и другие. В 1957 г. «Поцелуй» на выставку в Канзас-Сити так и не был допущен — организаторы сочли, что работа эта может вызвать скандал…
Жером: оправдание Фрины
После успеха, который снискала ориенталистская литература, пришла очередь для живописи выходить на сцену. Энгр, Шассериу и Делакруа (если ограничиться только тремя наиболее значительными именами) много извлекли из восточных образов, чтобы затем, каждый по-своему, развить их чувственный аспект — в противоположность традиции, основанной Гереном, бароном Гросом и Жироде, уделявшей внимание в первую очередь аспекту героическому. Если Шассериу не прилагал много усилий, чтобы проявить себя, двое остальных тщательно изучали литературу, прежде чем взяться за работу над очередным полотном. И «Одалиски» Энгра своим появлением на свет были обязаны рассказам о путешествии леди Монтэгю; «Сарданапал» Делакруа был создан художником с опорой на Байрона.
Помимо этих трех великих личностей, Восток стал способом зарабатывать для многих незначительных художников; они, эксплуатируя эту тему, зарабатывали себе на пропитание, частный особняк в 17-м округе, орден Почетного легиона и место в Пяти академиях. На этой теме даже делались сказочные состояния. Как замечает Филипп Жюлиан, в 1840–1880 годах восточная тема давала замечательную возможность разбогатеть.
Рассказы путешественников только усиливали это впечатление. Казалось, что по ту сторону афинского меридиана любовь совсем другая и что она гораздо интереснее, чем любовь европейская. В частности, священные жрицы, которые, поговаривали, посвящали неофитов в секреты любви, снискали такую славу, химеричность которой не может вызывать сомнений. Во всяком случае, эти создания мечты были далеко не безопасными. Один астроном, приехавший в Индию, чтобы увидеть прохождение Венеры по солнечному диску, заметил их волнующую власть: «Достаточно редко случается, чтобы их очарование и их умения не покорили и затем не испортили тех, кто позволил себе попасться в их сети».
Жером — превосходный создатель немного фантастического мира, великий художник анекдотичного, забавного и колдовского, специалист по обнаженным рабыням, прозрачным завесам, пухленьким ручкам, упругим грудям с чувственными сосками, сверкающим украшениям и бесстыдным взглядам.
Если Бодлер чувствовал в «Алжирских женщинах» Делакруа аромат плохих мест, то в «Греческом интерьере» Жерома, выставленном на Салоне 1800 года, все гораздо проще и недвусмысленнее. Два женских тела в расслабленных позах слишком напоминают манеру Энгра, чтобы не быть провоцирующими и возбуждающими; присутствие молодого человека, беседующего со старухой, и пары, входящей в комнату, расположенную в глубине, с точностью воспроизводит один анекдот о публичном доме. «Как полиция, которая совершенно правильно уничтожает склады непристойных гравюр, терпит в Музее, дворце, доступном для всей публики, показ подобной грязи?» — спрашивал один критик тоном, одинаково подходящим для Курбе или Мане. Не обращая внимания на этих зануд-критиков, герцог Жером Бонапарт приобрел эту картину для своей коллекции «курьезного». А Теофиль Готье, который был яростным заступником этой неоклассицистской школы, не любившим реалистов за их тривиальность, поручился за значительность этого полотна (если, впрочем, не принимать в расчет его уклончивых замечаний по поводу некоторой холодности картины).
После этого скандала Жером на какое-то время прекратил писать картины эротического содержания, чтобы вернуться к этой теме несколько лет спустя, после того как совершил путешествие в Константинополь и Египет. Среди его спутников был скульптор Огюст Бартольди (автор знаменитейшей статуи Свободы в Нью-Йорке), который возил с собой все фотографические принадлежности, при помощи которых он запечатлевал памятники и пейзажи, появившиеся впоследствии на тщательно выписанных фонах его будущих картин.
Сама картина «Греческий интерьер» утеряна. Она известна только по фотогравюре 1883 года и эскизу маслом, который хранится в музее Орсе. Молодой Сезанн в качестве развлечения выполнил копию с фотогравюры. Он акцентировал эротизм картины, заменив одну из венских фигур фигурой Фринеи, взятой с одноименной картины Жерома.
На Салоне 1861 года Жером выставил два полотна: «Сократ, пришедший за Алкивиадом к Аспазии», на котором изображен афинский бордель, и более скандальное полотно «Фринея перед Ареопагом». Последнее полотно изображало кульминационный момент достаточно известной истории защиты афинской куртизанки Фринеи (которая вдохновляла Праксителя), обвиненной в кощунстве, ее адвокатом Гипереидом, который, сорвав с нее одежду, обратился к суду с вопросом, может ли такая красивая женщина быть виновной. Этот анекдот лишь послужил поводом для изображения обнаженной женщины, тонкой и изящной, спрятавшей лицо перед ассамблеей стариков, одетых в красные туники. Жест Гипереида был настолько грубым, что создавалось впечатление, будто на картине изображено изнасилование. Дега в этом полотне усмотрит порнографию: «Что можно сказать о художнике, который изобразил Фринею пристыженной перед ареопагом и прячущей свое лицо? Фринея не прятала своего лица. Она не могла этого сделать, так как ее обнажение стало причиной ее славы. Жером этого не понял и сделал из сцены порнографическую картину». Как бы там ни было, она снискала значительный успех, в частности, с нее было выполнено множество фотокопий, продававшихся по низкой цене, которыми Адольф Гупиль, торговец картинами и тесть Жерома, заполонил всю Европу и Соединенные Штаты Америки. Кроме того, на рынке появился и скульптурный вариант Фринеи, выполненный Фальгьером и размноженный в бронзе, мраморе и даже слоновой кости.