Страница 25 из 65
Мопассан был похож на влюбленного Минотавра — быка с человеческим телом. Пикассо изобразил этого чудовища мифов сладострастно обнимающим тела девственниц, предоставленных его желаниям. И действительно, чувственность составляла неотъемлемую часть личности Мопассана. В ней было «что-то спонтанное, что-то здоровое и, одним словом, что-то почти невинное», — скажет Жюль Лемэтр в 1886 году. Очень рассудочному Полю Бурже, которого он увлечет за собой в бордель на виа Торреди-Нона, что неподалеку от моста Сен-Анж, он заявит, глядя в его ошеломленное лицо, пока тот поднимался с толстой шлюхой: «Теперь, мой дорогой, мне понятна ваша психология!»
Подталкиваемый своими всесильными желаниями тела и своим нежеланием повесить на себя груз освященных церковью и законом отношений, он прошел всю гамму проституции в обоих направлениях. «Бордель — единственная правда, — скажет он устами одного своего персонажа. — Я испробовал светских женщин, но мне больше этого не надо. Когда запутаешься с одной, уже не можешь освободиться, и затем с этими ломаками нужно много возиться, платить за них. Мне не нравится рядиться во фрак. И потом, нужна тысяча предосторожностей, чтобы их не скомпрометировать, не считая того, что иногда она начинает кривить лицо, тогда как здесь [в борделе] женщины всегда любезны».
Его слава спортивного человека и отличного любовника была огромной. «Этот ужасный гребец ради собственного удовольствия проделывает за один день на лодке двадцать миль по Сене», — говорит Золя. Все содержатели ресторанчиков и торговцы вином от Аржантеля до Буживаля знали его лодку, которую он называл «Розовый лепесток». Они знали также его маленьких любовниц, хотя они и менялись постоянно, прачек и подвыпивших гризеток, или проституток, ждавших клиентов на площади вокзала Сен-Лазар.
Или тех девушек, на которых он смотрел каждое воскресенье, когда они трясли своими животами в дьявольском канкане, «качая своими задами, дрожа своими грудями и распространяя вокруг себя энергичный запах потной женщины». Все эти девушки были сестрами Дюфур из «Поездки в деревню»: «(…) одной из тех женщин, которые воспламеняют вас внезапными желаниями и вплоть до ночи повергают вас в смутное беспокойство и вызывают смятение чувств». А были также как в Буживале, так и в Аньере эти восхитительные маленькие бордели прямо на пристани, к которым было так удобно причалить в лодке на минутку. «Я хотел бы иметь тысячу рук, тысячу губ и тысяч… характеров, чтобы сразу обнять всю армию этих очаровательных и незначительных существ», — вложит он в уста одного из своих персонажей.
Это были опасные игры; о риске он прекрасно знал. Свидетельством тому может служить следующее четверостишие, написанное в один из дней 1885 года на стене дома Фурнез:
Это — совет для других.
К сожалению, расклад карт не всегда удачен, а шутливая судьба иногда возвращает даму пик — и яд уже внутри вас. К чему тогда отчаиваться? Лучше сохранить самообладание и говорить обо всем этом с насмешкой: «У меня сифилис! Наконец-то! Настоящий! — писал Мопассан одному из своих друзей. — Не презренная гонорея, не буржуазные «петушиные гребешки», а великий сифилис, от которого умер Франсуа I. И я этим горд, черт возьми! И я презираю всех буржуа. Аллилуйя, у меня сифилис, и теперь я больше не боюсь его подцепить».
Болезнь, которую ему подарила одна из «лягушек» с Сены, уже разрушала его нервную систему, словно мощными ударами топора.
В ночь с 1 на 2 января 1892 года Мопассан трижды пытался покончить с собой. 7 января он был помещен в клинику доктора Бланша. 6 июля 1893 года, то есть восемнадцать месяцев спустя, он умер от сифилиса, предварительно впав в безумие.
«Котики» Гонкуры
«Ночью я хотел бы войти через маленькую спрятанную в стене дверь с заржавевшей липкой замочной скважиной, которую я вижу, в маленький, тесный, таинственный парк, который был бы мне незнаком. Немного или ни капельки лунного света, беседка. Внутри женщина, которой я никогда не видел и которая напоминает один портрет, знакомый мне. Холодный ужин, никаких объятий, улыбка Спящей красавицы, никаких служанок. Час удовольствия, которое мы испытываем в снах; затем один из тех последних поцелуев, в котором двое сливаются воедино. Уйти, ничего не узнав, словно из счастья, в которое ввели с завязанными глазами, и не искать ни женщины, ни дома, ни двери, так как не стоит насиловать мечту… Но никогда, никогда этого не будет. И от этого мне грустно», — читаем у Эдмона и Жюля де Гонкура.
Ничто не пугало братьев Гонкур больше, чем эта способность наслаждаться без сдерживания самой себя, которой обладали женщины, и такой страх часто доводил их до отвращения. Обнаружение грязных похождений их служанки — она, подталкиваемая демоном плоти, без их ведома осмелилась перевернуть обычный порядок вещей с ног на голову и платила молодым людям, чтобы те спали с ней, — повергло их в ужас. «Вся жизнь — сплошная оргия, сплошной разврат! Смятение чувств, которое заставляет говорить своим любовникам: «Мы останемся здесь, она и я!» Страсть, страсти, одновременно охватывающие голову, сердце, чувства, в которых смешиваются все болезни несчастной девушки: нарушение дыхания, которое становится очень сильным от наслаждения, истерия, безумие (…). Недоверие вошло в наши души на всю жизнь к сексу с женщиной».
В молодости братья Гонкуры часто посещали кабинет № 7 в «Золотом доме». Это был отдельный салон на втором этаже, отделенный от остального ресторана таким образом, что туда надо было подниматься по отдельной лестнице, избегая таким образом неожиданных встреч, что было очень удобно людям, для которых секретность была главным ингредиентом любовного соуса. Этот кабинет был особенно роскошным, стены с панно были украшены золотым багетом с огромными белыми и красными цветами и широкими листами, напоминавшими по своим очертаниям озеро Коромандель. Канапе были обиты бархатом, а верх камина всегда украшали корзинки с фруктами. Именно туда они приводили на безумные ужины своих случайных проституток. «Их напаивали допьяна, раздевали, выпуская на свободу животного, скрытого за шелковой рубашкой. Там находили забвение, топя банковские билеты в оргии». Несомненно, на этом канапе Жюль, самый младший из братьев, подхватит сифилис, который и унесет его жизнь двадцатью годами позже.
…Выйдя с обеда у Баруччи, братья Гонкуры, покоренные, несмотря ни на что, прекрасной иностранкой, очаровательный выговор которой резал ухо француза, стали философствовать по поводу великих куртизанок Второй Империи и не смогли помешать себе сравнить их с девицами из оперы XVIII века. На большом блюде, который стоял на камине, Шолл обнаружил кипу визиток, которые оставили ее поклонники. Там были только имена знаменитых людей, приближенных ко двору, имена родовитых обитателей Сен-Жерменского предместья. Казалось, весь дипломатический свет Франции и Европы приходил сюда, чтобы представить свои рекомендательные письма. Причина этого видимого восхищения показалась им странной, так как между этой выскочкой и ее утонченными предшественницами из XVIII века не было ничего общего. «Несколько изысканных куртизанок, которых мне дано было познать, для меня не имели никакого отношения к классу проституток. Они не дают вам ничего другого, чем проститутки. Но откуда бы они ни выходили, мне кажется, что они постоянно ощущают это и что своими жестами, своими речами, своей любезностью они возвращают вас туда. До сих пор ни одна из них не показалась мне превосходящей по своей расе уличную женщину. Я думаю, что куртизанок больше не существует, а то, что осталось, всего лишь шлюхи».
Трудно сильнее ненавидеть женщин, чем их ненавидели два брата (Флобер называл их «котиками»). Все в их дневнике, в их романах и пьесах показывает тот своеобразный страх, с которым они смотрели на женщину, и осторожность, соблюдаемую в контактах с ними. Что пугало больше всего, так это внутреннее неистовство; оно выводило в некоторые моменты женщин за пределы общепринятого. Приключение Розы Маленгр, их старой служанки, которая тайком якшалась с молодыми жиголо, окончательно убедило их в женской развращенности и в том, что определенная часть женщин занимается проституцией лишь для того, чтобы утолить свое плотское желание. Столкнувшись с этой уверенностью, шутник Флобер рассказывал им скучные истории, а они их записывали с точностью этнологов: «Он рассказывает нам об ужасном соблазне, из которого женщина выходит победительницей. Честная замужняя женщина, мать семейства, которая в течение двадцати лет, прикованная истерическим заболеванием к своему дому, мужу и детям, видела повсюду — в факелах, ножках мебели, словом, во воем, что ее окружало, — фаллосы, и опьяненная, задыхающаяся, засыпанная этими образами, сказала себе, глядя на настенные часы: «Через четверть часа, через десять минут я выйду на улицу, чтобы заняться проституцией».