Страница 19 из 65
— Знаете ли вы герцога Фитц-Джеймса?
— Да.
— Какой стыд! Этот грязный Луи-Филипп заключил его в тюрьму!
И тут я открываю, что имею дело с самой махровой ультра во всем Лондоне. Остаток ночи мы провели, обсуждая «Билль о реформах» и сопровождая рассуждения кое-какими гимнастическими упражнениями. (…) Из Лондона мы уехали с пустыми карманами, исчерпавшимися семенными канатиками и расстроенными желудками. Наша переправа заняла не более двух часов с четвертью, а путь по Франции обошелся без происшествий, если не считать собачьего холода и адского дождя, который вверг нас в ужасную меланхолию; Лагландьер спасался от нее, периодически извергая семя».
Как для своих компаньонов по разврату, так и для своих друзей (тем более, что это были одни и те же люди) Мериме был человеком, который действует скрытно. «Помни, что тебя презирают», — таков был его девиз, который он выгравировал на своей трости. Во всяком случае, все признавали, что его чувствительность была куда сильнее, чем его напускные ирония и цинизм; они представляли собой не что иное, как невозможность вести себя и действовать иначе. Стендаль объяснял это его семьей: мать Мериме была способна на проявление нежности и ласки не чаще, чем раз в год. Так как главной положительной чертой того цинизма было то, что он обязывал Мериме держаться благоразумно и относиться к разного рода мелким неприятностям с отстраненностью аристократа и развязностью бандита, все его друзья в глубине души, Гонкуры, к примеру, просто восхищались им. «В молодости я сломал себе руку о мужа, который занимался тем, что распространял слухи, будто я сделал его рогоносцем. С тех пор я не позволю себе жить в лицемерии, а вследствие этого в глазах многих людей я оказываюсь безнравственным человеком. Пока меня это устраивает…»
Искушения Бальзака
Его бессонные зенки
Устроены, как веретена.
Он вьет, как нитку из пеньки,
Историю сего притона.
Избыток удовольствий мог в качестве последствия иметь лишь упадок творческой силы. Во время ночной работы Бальзак подсчитывал потерянные страницы, вспоминая о своих дневных семяизвержениях. «Сперма была для него выбросом чистого мозгового вещества, выделением, потерей через член творческой силы; и я не знаю, по какой причине он позабыл свои теории, когда пришел к Латушу [главному редактору «Фигаро»], крича: «Сегодня утром я потерял роман!» — писал Гонкур. Примерно в двадцатилетнем возрасте он даже намеревался покончить с собой из-за переизбытка плотской любви. В «Путешествии из Парижа на Яву» он даже с удовольствием описал этих яванок, которые за три недели, словно вампиры, высасывали кровь из европейцев, а затем покидали их, совершенно ослабленных, не имеющих ни капли здоровой крови, ни грамма золота за душой. В одном месте вы живете любовью, заключал он, а в другом вы от нее умираете!
…Мериме распечатал записку, которую ему только что принес посыльный. Она была подписана «Бальзак». «Дорогой Проспер, приходите сегодня вечером к Лоран-Жану, № 23 по улице де Мартир, будут очаровательные девочки».
В двадцать пять лет трудно сопротивляться столь приятному приглашению. Тем более что этот мерзкий субъект Лоран-Жан умел как никто организовывать оргии, как любили говорить в то время, где остроумие гостей можно было сравнить разве что с красотой приглашенных девушек и их пылкостью в любовных играх.
Хотя Бальзак и был на девять лет старше, он тем не менее охотно позволял Альфонсу Лоран-Жану управлять собой, так как последний проявлял по отношению к нему сильные дружеские чувства и испытанную верность. Его доверие было тотальным, и когда в 1848 году он уезжал на Украину, чтобы присоединиться там к госпоже Ганской, то, не колеблясь, доверил ему ведение своих литературных и театральных дел. В трудной ситуации Бальзак мог рассчитывать на него, как, например, в тот замечательный день, когда он продал Арелю, директору театра Порт-Сен-Мартен, пьесу, которая не была еще начата и которую он был вынужден написать за двое суток. Сначала он обратился с просьбой о помощи к Теофилю Готье, но тот отказался. Лоран-Жан — напротив: поддерживая себя чашками кофе, которым он уже потерял счет, он совершил подвиг, диалогизировав «Вотрена». В числе его многочисленных талантов следует отметить талант организатора «увеселений с женщинами», самый значительный из всех. Никто лучше него не обладал той же легкостью в организации изысканных ужинов и в поиске у именитых сводниц столицы очаровательных девушек, которых он всегда приводил с собой.
Бальзак, создавший своего рода тайную организацию, целью которой было заполучить ключевые позиции в книгоиздательстве, прессе и театре, регулярно собирал компанию молодых людей, среди которых можно было встретить Теофиля Готье, Леона Гозлана, Альфонса Карра и многих других. «Этот дьявол обладал такой силой воображения, — скажет впоследствии Готье, — что каждому из нас в деталях описывал славную и шикарную жизнь, которую должно было обеспечить нам его сообщество». Пока же, ожидая удачи и реализации своих химер, Бальзак между периодами ожесточенной работы по-королевски приглашал в дом, снятый им на улице Кассини в пустынном квартале Обсерватории, этих молодых писателей, богатых лишь надеждами, которым он читал редакции своих произведений между бокалом токайского и ласками куртизанки. Многие другие деятели искусства, в частности, Эжен Делакруа, Анри Монье, Стендаль, Мериме, Эжен Сю, Россини, Орас Берне и Давид Анжерский, часто присоединялись к этим сумасшедшим вечеринкам. «Я никогда не забуду восхитительных часов, проведенных на улице Кассини, с твоим чудесным чтением, с котелками, которые мы очень забавно продавали, с твоими возвышенными гостями и с твоим шампанским, которое пьянит еще сильнее, чем безумные и высокие творения неподражаемого Монье», — писал ему старинный товарищ по коллежу в Турани на следующий день после одной из таких вечеринок.
Когда, когда ж, утерши пот,
И сушь кофейную отвеяв,
Он оградится от забот
Шестой главою от Матфея?
…1833 год принес ему кое-какие деньги. И тогда этот каторжник пера и чернильницы, как он сам себя называл, сделал в своем творчестве паузу и решил войти в круг парижских прожигателей жизни. Его видели на бульварах, едущим в коляске и выставляющим напоказ свои шикарные трости: головка каждой из них стоила состояния. Не зная меры в своей манере одеваться, он нередко появлялся на людях в экстравагантных нарядах и затягивал себе талию узким жилетом, чтобы скрыть таким образом свой излишний вес. Его пальцы были покрыты перстнями; по словам Делакруа, в его туалете всегда было что-то кричащее. Его вечно лохматая голова и слишком крупный рот с гнилыми зубами вызывали у женщин неприязненную снисходительность. Но стоило им встретиться с ним взглядом, как они замирали, словно пригвожденные; как писал Теофиль Готье, его глаза были «двумя черными алмазами, в которых на мгновения вспыхивали яркие отблески золота».
Этот период своей жизни Бальзак описал в «Шагреневой коже». Герой, Рафаэль де Валантен, — это сам Бальзак, а оргия, которая стала началом его новой жизни, — это, несомненно, одна из тех оргий, которые устраивал Лоран-Жан в доме на улице Кассини. Все было настолько правдоподобно, что критика того времени сразу же узнала в персонажах «Шагреневой кожи» некоторых «гусаров» романтической революции. Художник — недавно он проявил талант и своим первым полотном вступил в соперничество с прославленными художниками государства — это, несомненно, Делакруа. Писатель, который накануне позволил себе выпустить исполненную вольностей книгу с печатью своего рода литературного презрения, — Латуш; скульптор, грубая фигура которого скрывает за собой мощнейший талант, — Давид Анжерский; а самый возвышенный из карикатуристов с хитрыми глазами и язвительным ртом — Анри Монье. Все эти молодые люди начинают вечер с восхитительного ужина, сдобренного шикарными винами. И далее Бальзак описывает медленное опьянение, которое проявляется в построенной на крещендо беседе с ее эпиграммами и непристойностями, в шуме голосов и все возрастающей неуправляемости движений людей, бьющих хрусталь и переворачивающих серебряную посуду. В конце ужина, когда хозяин предложил гостям попробовать десертных вин, на сцене появляется группа женщин, до настоящего момента остававшихся за кулисами. Лоран-Жан прекрасно разбирался в этом вопросе. Гарем притягивал к себе взоры и обещал удовлетворение любого каприза. Там была танцовщица, на которой не было ничего под шелковыми накидками, там были фальшивые девственницы, источавшие подлинно религиозную невинность, гордые и ленивые красавицы-аристократки, светлокожая целомудренная англичанка, милая парижанка в кашемировых одеждах, нормандки с восхитительными формами, южанки с черными волосами и миндалевидными глазами. К Рафаэлю приблизились две девушки, Акилина и Евфрасия; первая была темноволосой, она была одета в красный бархат; вторая — голубоглазой красавицей с наивным выражением лица. Обе, каждая на свой манер, источали чувственность, способную поколебать даже святого.