Страница 167 из 317
Но как бы то ни было почин был сделан, царь остался доволен и учредил очередной секретный комитет для реформы помещичьей деревни. Формально во главе комитета встал председатель Государственного совета И. В. Васильчиков, а фактически главную роль играл Киселев. Перед комитетом царем была поставлена задача пересмотреть указ о вольных хлебопашцах 1803 г. таким образом, чтобы стимулировать помещиков отпускать на волю крестьян, но при условии неприкосновенности помещичьей собственности. Из всех членов комитета только один Киселев действительно был заинтересован в отмене крепостного права. Понимая, что все его кардинальные предложения будут отклонены большинством голосов, он втайне от комитета разработал проект, который 18 марта 1840 г. представил на рассмотрение царю. Проект Киселева предусматривал передачу части помещичьих земель в собственность крестьян, которые при этом обязываются либо выкупить эту землю, либо компенсировать ее приобретение своим трудом. Крестьяне признаются лично свободными, получают право после того, как рассчитаются с помещиком за землю, переселяться в другие места или переходить в другое состояние. В отличие от указа о вольных хлебопашцах помещики не имели право, а были обязаны предоставить крестьянам земельные наделы, и при этом государство брало на себя посреднические функции при определении размеров выделяемых земель и объема повинностей.
Николай в частной беседе одобрил проект Киселева, но поддержать его при обсуждении в секретном комитете он так и не решился, опасаясь глухой дворянской оппозиции. Понимая, что без прямой поддержки царя его проект не получит одобрения комитета, Киселев вынужден был пойти на значительное «смягчение». В новом варианте ограничивалось право крестьян покидать помещиков даже после выполнения своих обязанностей перед ними. Вместо «вольных хлебопашцев» вводился термин «обязанные крестьяне». Однако ничего не говорилось о перспективе освобождения всех крепостных крестьян.
Но и в таком виде проект Киселева вызвал неудовольствие у членов комитета. Началось долгое и нудное обсуждение каждого из его положений. Было ясно, что чиновники лишь тянут время и ждут реакции царя. Николай не поддержал Киселева. Официально свою позицию по крестьянскому вопросу царь сформулировал 30 марта 1842 г. на заседании Государственного совета, заявив, что крепостное право есть очевидное зло, но «прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным». Этими словами он признавал бессилие самодержавия решить основной вопрос страны — освобождение миллионов людей, пребывающих в рабстве.
И тем не менее в 1842 г. Николай еще только отступал, но не сдавался. Комитеты по крестьянскому вопросу продолжали создаваться. Появлялись все новые указы: 1841 г. — запрет продавать крестьян в розницу, 1843 г. — запрет покупать крестьян безземельным дворянам, 1847 г. — предоставление права министру имуществ выкупать помещичьих крестьян за счет казны, 1848 г. — предоставление крестьянам права покупать недвижимость и т. д. Однако все это были лишь запоздалые меры, направленные на то, чтобы хоть в какой-то степени приостановить нарастание крестьянских волнений.
Европейские революции 1848–1849 гг. подвели черту под всеми реформами Николая I. Теперь он уже думал не об улучшениях, а о сохранении в неприкосновенности того, что есть. Усмирив революционное движение на Западе, Николай почувствовал себя, что называется, на коне. Мания величия, давно подогреваемая придворными льстецами, теперь достигла в нем гипертрофированных размеров. Ему казалось, что он может все, а между тем такая простая мысль, что он не в состоянии освободить крестьян, ему даже в голову не приходила. Возомнив себя оплотом общеевропейского спокойствия и порядка, он перестал видеть в крепостничестве угрозу для своего режима и, видимо, вполне искренне заявил, принимая дворянство одной из губерний: «Некоторые лица приписывали мне по сему предмету самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвергаю с негодованием».
Единственным врагом, в котором Николай все еще продолжал видеть реальную угрозу для своего режима, было свободомыслие, а точнее — человеческая способность мыслить как таковая. Между тем было сильным упрощением считать, что русское общество при Николае I перестало мыслить.
Разгром декабристского движения обозначил глубокий кризис в развитии общественной мысли. Кризис — понятие двойственное. С одной стороны, он означает остановку для переосмысления пройденного пути, а с другой — намечает новые перспективы развития. Внешне кризисные ситуации производят впечатление застоя, в действительности же происходит накопление сил для дальнейшего движения. Потеря, которую понесла Россия с расправой над декабристами, вместе с тем расчистила почву для нового поколения мыслителей и общественных деятелей. На первый план вышли вопросы общефилософского и социального характера. Бурную полемику вызвали «Философические письма» П.Я. Чаадаева. В них была поставлена проблема «Россия — Запад» и утверждалось, что православная Россия стоит вне общечеловеческой цивилизации, суть и единство которой выражаются в католической церкви. Споры вокруг чаадаевских писем раскололи русское мыслящее общество на два направления: западников и славянофилов. Во главе славянофилов стояли А.С. Хомяков и И.В. Киреевский. По их мнению, в основе древнерусских социальных отношений лежало общинное начало. В своем понимании общины они не были чужды современных им социалистических учений Запада. В русской общине они видели гармоническое соединение индивидуального и коллективного начал, примиряющее интересы всех сословий, от холопов до великих князей. Все люди, будь то богатый боярин или последний крестьянин, имели, якобы, равные возможности для раскрытия своих способностей и продвижения по служебной лестнице. Россия, в отличие от западноевропейских государств, возникших в ходе завоеваний, была образована мирным путем. Подтверждение этому славянофилы видели в летописной легенде о добровольном призвании варягов. Поэтому русские люди не знали вражды, жили по совести и по традициям, передаваемым из поколения в поколение. И над всем этим благостным обществом возвышалась величественная православная церковь, абсолютно независимая от земных правителей и отвечающая величию характера русского человека.
Все беды России начались с петровских преобразований. Ошибка, и даже преступление, Петра заключалась в том, что он уничтожил животворные начала русской жизни и стал искать на Западе непригодные для русского народа формы государственного быта. У большинства славянофилов не было отрицательного отношения к Западной Европе как таковой, и тем более не было высокомерного отношения к европейским народам. Да и сами они были людьми европейской культуры. Но они умели замечать на Западе то, чего не видели в идеализируемой ими древней Руси: социальные противоречия, кризисные явления и прочие реальные негативные стороны. Но главное, они считали, что у России свой путь, отличный от европейского, и сближение России с Европой может дать и уже дало лишь негативные результаты. Весь период русской истории от Петра до современной им России славянофилы считали чудовищной ошибкой, исторической случайностью, произошедшей по воле одного человека. Петр выбил Россию из предназначенной ей колеи исторического развития, а следовательно принцип историзма, признающий необходимость и закономерность каждого этапа исторического развития, в данном случае не работает. Поэтому все еще можно изменить и вернуться на круги своя.
Шумное выступление славянофилов сплотило против них людей, по-иному смотрящих на проблему России и Запада, так называемых западников. В отличие от славянофилов, у западников не было единства взглядов и, можно сказать, если бы не выступления Хомякова и Киреевского, западничество как направление вообще бы не сложилось. Западников объединило неприятие славянофильской доктрины и сплотили нападки славянофилов. К западникам принадлежали В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.П. Огарев, Т.Н. Грановский, К.Д. Кавелин, С.П. Боткин, И.С. Тургенев и др. Западническая мысль вращалась в том же кругу проблем, что и славянофильская. Они так же ненавидели крепостное право, трезво и пессимистично оценивали современное положение России. В своих теоретических построениях они так же, как и славянофилы, апеллировали к историческому опыту, при этом западнический историзм носил более последовательный характер и в большей степени опирался на гегелевскую философию истории. Вслед за Гегелем западники делили народы на исторические, которые участвуют в мировом развитии и являются носителями цивилизационного прогресса, и неисторические, находящиеся вне всемирного движения и погруженные в темное существование. Если первые наделены разумом, то вторые обречены на духовное рабство. Наивысшего развития, по Гегелю, мировой дух достиг у германского народа. Славяне же находятся за пределами истории. Следуя этой схеме, западники относили допетровскую Русь к неисторическим народам. «Государственная жизнь допетровской Руси, — по их мнению, — была уродлива, бедна, дика», а русский народ не был способен самостоятельно выйти из состояния нравственного оцепенения. И только Петр I своей гигантской энергией и ценой невероятных усилий смог пробудить Россию ото сна и ввести ее в семью европейских народов. Но при этом он не смог полностью ни сам избавиться, ни избавить свою страну от следов варварства и деспотизма. При понимании всей исторической необходимости и закономерности петровских преобразований западники довольно сдержанно, а порой и резко негативно оценивали фигуру Петра, в то время как у славянофилов можно встретить высокие оценки личности царя-преобразователя.