Страница 18 из 64
— И ты думаешь, что Цезарь — идеальный платоновский лоцман? — Прокул презрительно усмехнулся, как он умел это делать. — Хорош лоцман! По уши в долгах, в личной жизни — сплошной позор и двуличный, как Янус.
— Да уж, он не образец совершенства, — улыбнулся Поллион. — Но очень к этому стремится. И для Рима сейчас он — самое лучшее. Они нужны друг другу, и, если Цезарь падёт, Рим падёт вместе с ним. Помните об этом.
Поняв, что беседа завела их в сферы, слишком опасные даже для дружеского застолья, Прокул переменил тему разговора, и мы перешли к обсуждению более абстрактных вещей. Когда вскоре Поллион поднялся с места, чтобы уйти, он помедлил у двери и вновь обратился ко мне:
— Между прочим, Вергилий, — сказал он, — ты упоминал Кальва. Приходи ко мне на днях, я тебя с ним познакомлю. Мы, поэты, должны держаться вместе.
Вот так я познакомился со своим первым покровителем.
18
Не хочу приступать к следующей части своего рассказа.
Я сидел у себя в комнате, заканчивая читать речь Гортензия, как вдруг без стука вошёл Прокул. Его лицо...
Нет, Вергилий. Начни снова. Расскажи всё с самого начала. Это было через день после окончания Зимних празднеств. Мать Котты, Эмилия Руфина, пригласила Валерию с матерью на обед, устраиваемый только для женщин. Корнелия колебалась, и на это были причины: как я говорил, народ, особенно женщины, не очень-то выходил вечером на улицу, боясь беспорядков. Но Валерия тем не менее была настойчива.
— Не смеши меня, мама! — заявила она. — Мы же практически соседи! Это же совсем не то, что разгуливать по Субуре[81] в сопровождении одного только Публия в качестве охраны. — И она послала мне улыбку.
Корнелии было не до улыбок.
— Валерия, — сказала она. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты отнеслась к этому посерьёзнее и получше задумалась об опасности.
— Но ведь это всего в нескольких сотнях ярдов от нас. — Валерия примостилась к матери на ручку кресла. В её голосе послышались просительные нотки: — И мы возьмём с собой Кассио и Гету, чтобы они охраняли нас. — Кассио и его брат Гета были рабы Прокула — большие и сильные, словно быки, и к тому же всецело преданные семье.
Корнелия посмотрела на Прокула.
— Что ты об этом думаешь, дорогой? — спросила она.
Но Прокул едва ли слушал их. Он погрузился в письмо, которое только что получил от своего поверенного в Дамаске; это были явно плохие известия, судя по опущенным уголкам его рта.
Он на мгновение поднял голову.
— О чём? — отозвался он. — О, сделай, как сама считаешь лучше. — Он встал. — Извини, я должен ответить на письмо немедленно.
И он удалился в свой кабинет.
Валерия возобновила атаку.
— Не будь такой отсталой, мама! — сказала она. — Мы же совсем не выходили во время праздников. И к тому же ты говорила, что хотела похвастаться новой брошью.
Умный ход. Эта брошь была камея, выполненная по последней моде, с профилем самой Корнелии между двумя резвящимися дельфинами. Мы с Валерией заказали её для подарка на Зимние празднества, и Корнелия была в восторге.
— Публий, как ты думаешь? — уже почти сдавшись, обратилась Корнелия к последнему средству обороны. — Идти нам или нет?
— О нет, не спрашивай Публия! — засмеялась Валерия. — Он обязательно скажет «нет». Он ещё больший любитель испортить другим удовольствие, чем ты.
Я развёл руками.
— Не втягивайте меня в свои семейные перебранки, — ответил я. — Я уже и так как следует раскритикован, спасибо. Кроме того, мне дали речь, которую я должен дочитать к завтрашнему дню, так что у меня нет времени.
Корнелия вздохнула.
— Валерия, тебя бы следовало отшлёпать, — проговорила она. — Ну ладно, будь по-твоему. Но мы не должны задерживаться слишком поздно.
Валерия обняла мать, подмигнув мне из-за её плеча.
После нескольких дней вынужденного безделья я занимался весь день и весь вечер. Во время Зимних празднеств, конечно, всё закрывается, поэтому неизбежно приходится переключаться на домашние дела. В глубине души я приверженец традиций и считаю, что даже рабы должны иметь выходные дни, но это очень затруднительно, если есть работа и её нужно сделать.
Должно быть, было около полуночи, во всяком случае гораздо позднее того времени, когда я обычно ложусь спать, судя по тому, что глаза у меня болели от напряжения после многочасового чтения при свете лампы. Я слышал все шумы внизу — стук входной двери, негромкие голоса, — но почти не обратил на них внимания, думая, что это вернулись Валерия и её мать. Затем дверь в мою комнату отворилась и вошёл Прокул, держа лампу. Его лицо было застывшим и безжизненным, как посмертная маска.
— Внизу Марк Котта, Публий, — произнёс он. — У него плохие известия. Корнелия и Валерия...
Больше он ничего не мог сказать. Он жутко закашлялся, повернулся и, пошатываясь, словно пьяный, вышел из комнаты. Лампа выпала у него из рук и разбилась о деревянный мозаичный пол в коридоре. Пока я разделывался с лужей горящего масла, он ушёл. Я слышал, как захлопнулась дверь его кабинета.
Котта ссутулился на стуле в гостиной, обхватив голову руками. Когда я вошёл, он поднял на меня пустые глаза.
— Они мертвы, — сказал он без предисловий. — Убиты. Изнасилованы и убиты. Обе.
Комната поплыла. Я ухватился за стол и держался за него до тех пор, пока не исчезли тьма, застилавшая мне глаза, и звон в ушах. Я сел в кресло напротив Марка.
— Как это произошло?
Круглое мальчишеское лицо Котты (он был всего лишь на год старше меня) было бледным и искажённым, лишённым всякого выражения.
— Они ушли рано, — проговорил он. — Корнелия захотела вернуться домой. Я предложил пойти с ними или послать нескольких дюжих рабов, но они и слышать об этом не хотели. Она сказала, что всё будет в порядке, с ними Кассио и Гета и два носильщика.
Марк глубоко вздохнул. Я сделал знак одному из домашних рабов, ожидающих поблизости от гостиной, чтобы он принёс вина.
— В общем, — продолжал Котта, — они ушли, и мы больше об этом не думали. Через некоторое время услышали, как кто-то стучит в дверь с улицы. Привратник открыл и обнаружил вашего Кассио, скрючившегося на ступеньках, с вывалившимися внутренностями. — Он внезапно усмехнулся — просто изгиб рта, в котором не было никакого чувства. — Между прочим, он тоже уже умер. И Гета. От всех избавились.
Пришёл раб с вином. Он замер с широко раскрытыми глазами, пока я взял у него кубок и протянул Марку. Котта игнорировал его, и меня тоже. Сомневаюсь, что он вообще его видел.
— Это была банда молодых головорезов, так сказал Кассио. Но не люди Клодия. Хорошо одетые, не простолюдины. Наверно, банда Милона, приспичило повеселиться. — Котта закрыл глаза, закачался. — В стельку пьяные, держали мечи, а не кинжалы. Они устремились прямо к ним, разделались с Гетой, потом накинулись на Кассио. Бросили его умирать, пока... занимались с женщинами. — Он поднял голову, стиснул зубы и процедил: — Носильщики, конечно, сбежали. Эти трусливые ублюдки ничего не видели, им за это заплатили.
— Кто это был? Кассио узнал кого-нибудь? — Если нападавшие были отпрысками представителей высшего класса, то наверняка всё так и было.
Котта покачал головой.
— Никого он не узнал. Кроме... — Рука Марка провела линию на щеке. — У главаря была отметина вот здесь. Рубец. А может, родимое пятно.
— Хорошая семья. Рубец на щеке. Его в конце концов будет довольно легко найти.
Глаза Котты расширились. Он свирепо уставился на меня.
— Пошевели мозгами, Публий! — грубо сказал он. — К этому времени ублюдки уже на полпути к Остии[82]. А если его всё-таки поймают, что он получит? Изгнание? — Последнее слово он просто прошипел.
— За изнасилование и убийство? Конечно, больше чем изгнание, — ответил я.
81
Субура — район Рима между холмами Эсквилин, Квиринал и Виминал, весьма людный и оживлённый, с большим количеством притонов.
82
Остия — город в устье Тибра, крупнейшая гавань, основанная в конце IV века до н.э. для обеспечения римской морской торговли.