Страница 15 из 64
Представьте себе картину.
Конец лета. Мы сидим внутри колоннады, окружающей сад. Перед нами небольшой бассейн с мраморным фонтаном, доставленным из Афин. На фонтане два Купидона верхом на дельфине, из его поднятой вверх морды бьёт струёй вода и брызгами рассыпается в бассейн. Над бассейном свисает толстая ветка розмарина, наполняющая своим благоуханием сад. По розовым клумбам важно выступает павлин, волоча за собой свой хвост, похожий на затканную вручную материю, переливающуюся лазурью, зеленью и золотом. Валерия сидит в кресле из кедра с высокой спинкой, как на троне, а я — напротив, на низенькой скамеечке. Она в белом. Небесно-голубая лента, повязанная вокруг лба, сдерживает тёмные кудри, но два завитка всё-таки выбились и мягко и нежно покоятся на её щеке, подобной цветку персика.
Мы читаем Сапфо[64].
Она замечательно читает. У неё негромкий голос, слова-пёрышки колышет лёгкий ветерок, льётся благозвучная греческая речь. Я растворился в нём, в этом сонном жужжании пчёл, и когда стихотворение заканчивается, то оно словно смешивается с солнечным светом и ароматом розмарина и наполняет сад золотой дымкой.
Валерия опускает книгу.
— Теперь ты почитай что-нибудь, Публий, — просит она.
На уме у меня только Сапфо, но читать её после Валерии — непристойно, всё равно что лягушке тягаться с соловьём. Я рискую перейти к латыни, к Катуллу[65], прекраснейшему из поэтов.
Поколебавшись, начинаю:
Кажется мне тот богоравным или —
Коль сказать не грех — божества счастливей,
Кто сидит с тобой, постоянно может
Видеть и слышать
Сладостный твой смех; у меня, бедняги,
Лесбия, он все отнимает чувства:
Вижу лишь тебя — пропадает сразу
Голос мой звонкий.
Тотчас мой язык цепенеет; пламя
Пробегает вдруг в ослабевших членах,
Звон стоит в ушах, покрывает очи
Мрак непроглядный[66].
Валерия сидит совершенно неподвижно, её лицо застыло, стало непроницаемым. Я оскорбил её. Как я мог быть настолько глуп и бесчувствен, чтобы произнести слова любви, о которых на самом деле не помышлял! И вдруг она усмехается — самым что ни на есть непоэтическим образом — и ерошит мне волосы.
— От безделья ты, мой Публий, страдаешь, — доканчивает она стихотворение, заменив имя поэта моим. — От безделья ты кипишь и рвёшься.
Я смеюсь, и неловкость рассеивается. С Валерией соперничать бесполезно. Павлин распускает хвост и роняет помет на мраморные плиты.
16
Пожалуй, надо представить вам ещё одного члена семьи Валерии, — вернее сказать, будущего члена, поскольку он вновь появится в моём рассказе: это жених Валерии, Марк Котта. Мне Котта не очень нравился. Он был похож на одну из этих отлитых по шаблону гипсовых статуэток, что торговцы тысячами продают в качестве сувениров возле театра или во время Игр: лицо всегда одно и то же, но имена, начертанные на пьедестале, меняются в зависимости от того, какой актёр, или возница, или гладиатор оказывается сейчас популярен. Вы можете увидеть сколько угодно Марков Котта, слоняющихся без дела по вечерней Рыночной площади или упражняющихся на своих породистых скакунах на Марсовом поле[67]: гладкие, щеголеватые юноши с вылощенными лицами и вылощенными голосами, благоухающие маслом для волос, парикмахерской пудрой и деньгами. Единственная отличительная особенность Котты и единственная черта, оправдывающая его в моих глазах, — это его преданность Валерии, и за неё я готов был простить ему всё.
Он тоже меня не любил.
О нет, дело было не в ревности, точнее, не в сексуальной ревности. Похоже, что и ему, как и Прокуду, шестое чувство подсказывало, что я вполне безобиден. Но это породило в нём не спокойную терпимость, а желание главенствовать, я чуть было не написал «желание задираться», но это для него чересчур сильное слово: Котта был нормальным образчиком своего класса (не хуже и не лучше), а это означало, что он вёл себя достаточно правильно, ибо был вынужден соблюдать нормы слегка искажённой морали своего класса. Его неприязнь ко мне основывалась на чём-то менее ощутимом, чем ревность на почве сексуальных притязаний. Ему не давало покоя то, что мы с Валерией были посвящены в нечто, чего он постичь не мог, — у нас с ней была общая душа.
Это звучит претенциозно, я знаю, но не стану ничего исправлять, потому что это правда. А как ещё мне это выразить? Сказать, что мы были друзьями, — слишком слабо; в то же время сочетание «больше чем друзья» — сомнительно, это всё равно что намекнуть на скрытое половое влечение, чего не было ни с той, ни с другой стороны. Я не могу даже сказать: «Мы были как брат и сестра», — это выражение очень часто, и весьма банально, используют как синоним близости, но родственные узы не гарантируют взаимной симпатии, мне это известно по собственному опыту. Я мог бы вызвать из небытия имя Платона, мог бы заявить, например, что «наши отношения напоминали идеал Платона» или что «я любил её платонической любовью». Этот оборот замечательно передал бы мою мысль философу, но для обыденной жизни он уж слишком холодный — и слишком негативный, — чтобы служить моей цели.
Видите, в чём проблема? Поэтому не обращайте внимания на высокопарность фразы и воспринимайте её в том смысле, который подразумевается.
У нас с Валерией была общая душа.
В предыдущей главе я предложил вам парную виньетку или диптих — вероятно, несколько приукрашенный в стиле подобных вещей, но схвативший суть моего чувства к Валерии. Позвольте предложить вам ещё кое-что: на этот раз триптих, где я в более ярких красках изображу себя, Валерию и Котту.
Снова лето, и снова мы в саду позади дома. Вьющиеся красные розы пламенеют на фоне темно-медовых колонн. Котта лежит, раскинувшись, на траве, его туника с пурпурным краем слегка испачкана зеленью, под рукой у него кувшин с лучшим вином Прокула. Мы с Валерией сидим в креслах под колоннадой.
Настроение у Котты хуже некуда, и для этого есть веские причины. Он только что узнал, что прошлой ночью загорелся принадлежащий ему доходный дом. Жильцов первого этажа, над лавками, благополучно вывели. Остальные сгорели.
— Мы нашли ублюдка, который всё это устроил, — говорит он. — Он зажёг жаровню — вы не поверите! — чёртову жаровню, в такую-то погоду!
Валерия замерла, её широко раскрытые глаза погасли. Я вижу то, что видит она своим мысленным взором: языки пламени, нестерпимо жёлтые в темноте, пожирающие гнилые, пересохшие доски; вместе с ней слышу крики, чувствую запах жирного чёрного дыма, пропитанного тошнотворно-сладким зловонием горящего мяса.
— Сколько? — спрашивает она.
Котта поднимает голову.
— Сколько чего?
— Сколько человек погибло?
Он хмурит брови.
— Откуда мне знать? Подобные места — как садок с кроликами. Пятьдесят... может, сотня. Это произошло ночью, должно быть, все спали.
В лице Валерии ни кровинки. Я наклоняюсь к ней, касаюсь её руки. Её пальцы на мгновение сжимают мои.
— Это будет стоить мне не один миллион, — продолжает Котта. — Здесь не только потеря здания. Здесь и арендная плата. Подрядчиков теперь не найти ни за какие деньги. Они держат нос по ветру, а дело-то выеденного яйца не стоит.
— Кто-нибудь пытался спасти их? — Я с удивлением заметил, что руки у меня трясутся.
— Подойти было невозможно. — Котта хмурится. — Он вспыхнул как факел. А ближайшее место, где можно было набрать воды, за три улицы. Какого чёрта никто не побеспокоится о водоснабжении в городе!
64
Сапфо — выдающаяся античная поэтесса. Родилась ок. 650 года до н.э. на острове Лесбос. Собрала вокруг себя кружок знатных девушек, которых до замужества обучала умению себя вести, музыке, стихосложению и танцам. Часть лирики Сапфо посвящена этим девушкам, а также музам. Сапфо создавала свадебные песни для девушек, покидавших её кружок. Поэтессу высоко ценили в античности, называя десятой музой. Ей подражали Катулл и Гораций.
65
Катулл, Гай Валерий (87 или 84 — ок. 54 до н.э.) — римский лирик; жил в Риме, являвшемся в то время центром сравнимого с богемой римского круга поэтов, поддерживавших между собой дружеские отношения и ведших беспечный и легкомысленный образ жизни. Писал небольшие лирические стихотворения, подражания александрийским поэтам, эпиграммы. Особой известностью и популярностью пользовались его любовные стихотворения, полные страсти и поэтической выразительности и представлявшие собой историю пережитой поэтом любви к Клодии (воспетой Катуллом под именем Лесбии) — прекрасной, но легкомысленной замужней сестре народного трибуна Клодия. Превосходны его подражания Сапфо.
66
Перевод С. Ошерова. Парнас: Антология античной лирики, — Москва. — Московский рабочий. — 1980. — С. 230—231.
67
Марсово поле — низменность между Тибром, Капитолием и Квириналом, где проходили народные собрания, спортивные соревнования и военные смотры.