Страница 53 из 82
— Что ты, я вернусь, родной мой!
— А тебя там не задержат?
Она мгновение поколебалась, но ответила твердо:
— Нет... А будут задерживать — убегу. Свяжут — людей буду звать. Не задержат!.. Ну, я пойду.
— Иди... И возвращайся.
— Вернусь!
Она уходила, а он все стоял и стоял на дороге, пока ее стройная фигурка не растаяла в предвечернем поле. Тогда ему стало грустно, и он вдруг ощутил, что наступает осень: воздух похож на первый тонкий ледок, он такой же хрупкий и прозрачный, ударь — и все вокруг наполнится звоном; холодный, колючий ветерок дует все тише, значит к утру будет заморозок. Над головой его прошумел крыльями ворон, улетая в сторону «Пергале», а оттуда, тонкий, как далекое курлыканье журавля, донесся звон костела. Он печально отозвался в сердце Алеся. «Долго же стоишь ты между мной и Анежкой!» — не то с раздражением, не то с угрозой подумал он. Но звон вскоре замолк, и теперь тишину нарушали только с утра до вечера аукавший в полях и рощах визг циркулярной пилы и попыхивание моторчика на строительстве. «Пора ехать!» — вспомнил Алесь и погнал буланого.
XVII
Каетан Гумовский сидит за столом под образами, склонив голову над глиняной миской с водой. Правой рукой он каплет туда воск с зажженной свечи. Капли воска падают, расплываются неопределенными формами, а надо, чтобы они, застыв в холодной воде, образовали крест. И так хочется Гумовскому добиться этого. Вот если бы вышло!.. Каетан Гумовский загадал себе: если получится крест, значит можно ожидать перемены. Он знал, что таким образом гадают о своей судьбе девчата, и решил тоже попробовать. Может, в конце концов и получится? В жизни тоже не все сразу делается... Он терпеливо сидит долгие вечерние часы — терпеливо, но безрезультатно. И начинает нервничать: скоро придет старая, за ней чего доброго Аделя, и тогда ворожбе конец. Каетан наклоняет свечку, чтобы пламя было сильнее и воск плавился быстрее. Пламя хватает за пальцы, воск течет струей, но крест все не получается. Вот как будто и обозначился малость, потянулся один, другой отросток. Может, выйдет все-таки?.. Нет, расплылось, будь оно неладно, и вместо креста образуется нечто вроде вороньего гнезда. «Тьфу, чтоб ты сгорело!» — и Каетан со злостью шугает локтем миску со стола. Задребезжали по полу черепки, скатилась на лавку свечка и погасла. Каетан закидывает голову к стене и тяжело вздыхает... Ничего не выходит!..
В хате было тихо. Старуха перебирала картошку в чулане. Винцент спал в другой половине хаты, а Аделя в последнее время вообще стала приходить довольно поздно. Говорила, что бывает на гулянках, но именно это больше всего и беспокоило Гумовского. Каетан поглядывал в окно, но там, в сером сумраке, только ворошились голые ветки яблонь. Тишину в хате нарушали лишь старые ходики на стене. От шороха голых, сведенных судорогой веток за окном, от одиночества и мрака, за которым пряталось непонятное и неизвестное будущее, Гумовскому становилось страшно. Стараясь отогнать от себя невеселые мысли, он начал ворожить снова, — закрыв глаза, старался попасть пальцем в палец. Кончилось тем, что острым и твердым ногтем он ободрал себе кожу. Плюнул и бросил. «Думать надо, думать!» — не то приказал, не то посоветовал он сам себе. Попытался охватить события, происходящие вокруг него, предугадать, во что они разовьются и чего можно ожидать от будущей весны. Но это оказалось не по силам, мысли шли тяжелые и разорванные, голова как бы наливалась свинцом...
Из этого состояния вывела Каетана Гумовского дочка. Не успел он подумать, кто это ходит в сенях, как она уже влетела в хату, захрустела черепками на полу, зажгла лампу и набросилась на него:
— Что это ты наделал, а? С чего вздумал посуду бить? Думаешь, от этого разбогатеешь?
Аделя присела на лавку. Она позволяла себе довольно свободное обращение с отцом, зная, что ей все простится. Более того, и самому Каетану часто нравились и были по сердцу острые шутки дочери. Но на этот раз она не угадала, и вместо того, чтобы ответить шуткой на шутку, он тяжело поднял голову и долго смотрел на нее печальными глазами.
— Ну, что ты так печалишься? — сменила тон Аделя и обняла его. — Или тебе больше всех нужно?
Гумовский вытащил носовой платок из кармана рыжей самотканой куртки и протер глаза.
— Все для тебя, дочушка, — погладил он ее светловолосую голову. — О тебе думаю... Я хочу, чтобы ты не горевала и чтобы я жил с тобой и радовался на тебя на твоих деток... А этого не выходит... — вытирал Каетан заплаканные глаза.
— А ты об этом не думай! Если я не горюю, так чего ты обо мне печалишься? Может, мне эта земля усадьба вовсе не нужны будут!
— Это как же так? — испуганно посмотрел на нее Каетан.
— А вот возьму и выйду за начальника! — И Аделя вскочив с лавки, прошлась по хате. — Что, иль не пригожа?
— Ты у меня пригожая, а вот говоришь не то, — тихо и осуждающе укорил старик.
— Что тут плохого? Подберу такого начальника, что и двадцать Казюков одного стоить не будут, — прыснула от смеха Аделя и убежала в боковушку.
Каетан только выпучил глаза и ужаснулся, глядя на образа.
— Езус-Мария! Что же это будет?..
А Аделя в боковушке вертелась перед зеркалом и любовалась собой. Так как зеркало не отражало ее всю сразу, она то отходила, то приближалась, стараясь представить, как выглядит она со стороны. И немало пококетничала она: то поворачивалась боком и выглядывала через плечо, то приседала или нарочито выпячивала тугие груди, прикусывая алые губы, усмехаясь и подмигивая самой себе.
— Хороша! — сказала она наконец. — Могут меня и не такие полюбить... Не один Казюк!
И, озорничая, высунула язык в сторону леса, маячившего за окном.
За последнее время Аделя и вправду несколько изменила свои взгляды на Казюка Клышевского. Нельзя сказать, чтобы он вовсе ушел из ее сердца, но не было уже того горячего волнения, которое появлялось прежде при одном воспоминании о нем. Причиной тому было то, что очень уж выцвел и потускнел Казюк за год своего шатания по лесу, а еще и то, что ничего из его обещаний не исполнялось. К этому прибавлялся и страх — чего доброго из-за такого и пропасть можно! Больше того, далеко не безразличным стал ей за это время Алесь Иванюта из Долгого. Высокий, светловолосый и голубоглазый, он выгодно отличался от почерневшего и пасмурного Казюка. А к тому же — начальник... Такой, видать, далеко пойдет. Сердце ее по временам сладко щемило от желания завладеть им. «Неужели я его не уломаю?!» — думала она, отходя от зеркала.
В хате между тем собралась вся семья. Когда Аделя вышла из боковушки, она увидела, что за столом сидел и ужинал Винцент. Он ел картошку с кислой капустой, держа в руке большой кусок хлеба. Винцент, занятый едой, не замечал никого и ничего, только изредка диковато вращал черными глазами. Все знали, что он скоро встанет и пойдет на улицу, и оттуда всю ночь будет слышаться его тяжелая поступь да по временам какое-то неразборчивое мычание. Каетан, подперев голову руками, сидел на том же месте, где его покинула Аделя.
Мать хлопотала возле печки, готовя ужин. Аделя снова присела около отца.
— А ты все грызешь себя, — ласково обратилась она к отцу.
— Не вижу, как дальше жить, дочушка, — вздохнув, отозвался он. — Что ни говори, в колхозе дела идут на лад...
Винцент подошел к стене, надел свитку с бараньим воротником и, прихватив толстый березовый костыль, вышел во двор. Молчала и мать. По-прежнему разговаривали только двое.
— А ты подумай... Что, если тебе попроситься в колхоз? — сказала Аделя и, прищурившись, ждала ответа.
Лицо Каетана Гумовского скривилось.
— Не примут... Я знаю, что не примут... Я об этом сам думал и пошел бы теперь в колхоз с охотой. Вон как далеко зашли эти самые большевики, аж до Берлина. Да что там до Берлина! Китай и тот теперь заодно. А что они, те самые паны, которые ерепенятся за океаном? Не знаю я своего пана, что ли? Что он может сделать, если у него пальцы как спички? Надо искать выход, дочушка... А иначе — конец. Посоветуй ты мне что-нибудь! — попросил он Аделю.