Страница 44 из 143
Некоторым странам повезло, и у них был длительный период политического спокойствия, во время которого постепенно развились рациональные модели правления. В таких случаях можно с полным основанием говорить об их constitutions générales. Предреволюционное политическое устройство Франции, например, утвержденное на четко очерченных, обладающих привилегиями сословиях, казалось многим современникам, включая императрицу, примером этой формы развития. И хотя Екатерина в свои последние годы с большим презрением относилась к политическим способностям Людовика XVI, она до самой своей смерти, до 1796 года, верила, что достаточно небольших изменений в традиционном устройстве Франции, чтобы восстановить гармонию в этой беспокойной нации. Способ, каким было устроено правление в Великобритании, тоже результат санкционированного историей развития, казался императрице еще одним примером конституционного развития. Несмотря на двусмысленность (результат отсутствия там писаной конституции как целого), никто не выражал большего уважения к английскому способу правления, чем российская императрица, как бы парадоксально это ни казалось на первый взгляд{381}. Превосходно приспособленная к коммерческому складу британцев (и действительно, все жизнеспособные конституции должны быть подогнаны под конкретный характер того народа, которым они предназначены управлять), она явилась удачным компромиссом между свободой и порядком. Придававшее больше значения свободе, чем порядку, конституционное устройство Англии не служило образцом для копирования; но это не было проблемой, так как конституции еще не стали теми документами, которыми похваляются или которым подражают.
России в политическом развитии повезло меньше, чем Франции или Великобритании. Как следствие, до 1785 года никакая часть населения не могла сказать, что имеет счастье пользоваться защитой закона[146]. Даже дворяне не могли сослаться на систематично изложенные, проистекающие из их принадлежности к официально определенному сословию права и привилегии. С течением времени дворяне получили определенные привилегии, такие как возможность служить или не служить, ездить за границу, передавать свой статус потомкам и так далее. Однако, не будучи кодифицированы, такие привилегии, пожалованные одним правителем, могли быть отменены другим. Императрица намеревалась собрать вместе и кодифицировать права и привилегии для трех сословий. Правами и привилегиями, следует заметить, предполагалось охватить дворян, города и государственных крестьян всей империи, в том числе и тех районов, на которые подушная подать распространилась недавно. Эта абсолютистская конституция должна была стать действительно общегосударственной по своему масштабу.
Конституция должна была стать не просто общегосударственной — она должна была пройти официальные процедуры составления и затем получить ход. Она должна была приблизиться к тому, что императрица назвала применительно к Франции «общественной конституцией» (public constitution){382}. Конституции было предназначено стать «непременной», или, как говорилось во вступлении к Жалованной грамоте дворянству, привилегии жаловались «на вечные времена и непоколебимо». В силу этого законодательство было задумано так, чтобы стать по своей силе фундаментальным законом. Именование Грамот «жалованными» — тоже шаг в этом направлении. Ощущение непоколебимости усиливалось несколькими дополнительными чертами. Во-первых, после десятилетия работы Грамоты были изданы по особому случаю: день рождения императрицы, ее 56-летие[147]. Во-вторых, они были облечены в слова, отличные от тех, что были в предыдущих законах: в то время как последние издавались от имени его или ее императорского величества, в Грамотах идет речь об «Императорском Величестве»: документы должны были сохранить свою силу независимо от того, кто в данный момент управлял государством. Они даже должны были устоять перед атакой, которую, как императрица с полным основанием подозревала, предпримет ее сын[148].[149] Как раз это ощущение непоколебимости и должно было отличать ее Грамоты от других, недолговечных законов. Тщательно разработанные и логически последовательные Грамоты, охватившие основные части населения, явятся главными составляющими российской «конституции вообще» (constitution générale). При Петре I политическая власть была десакрализирована; при Екатерине 11 она станет еще и деперсонализирована. Институциализация политической власти посредством абсолютистской конституции станет подарком Екатерины в честь ее дня рождения стране, ставшей для нее родиной.
Если замысел и его воплощение будут успешными, екатерининские Грамоты одарят ее подданных тем, что она мыслила как гражданскую и политическую свободу, той ее модифицированной формой, какой можно пользоваться в организованном обществе. Для императрицы свобода означала знание своих прав, привилегий и обязанностей, их соблюдение и уверенность в том, что другие тоже будут их соблюдать. Как и во многих других случаях, это определение Екатерины было изложено еще в «Большом Наказе» — в данном случае в статьях 36–39. В статье 36 она ясно дала понять, что свобода не заключается в том, «чтоб делать все, что кому угодно»: это было бы злоупотребление свободой, которое неизбежно приведет к анархии. В следующей статье она дала более позитивное определение: свобода заключается «в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть и чтоб не быть принуждену делать то, чего хотеть не должно». Что же именно надлежит делать? Этим вопросом императрица занялась в статье 38, и ответ ее был предсказуем: «Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют…» Законы эти, естественно, будет устанавливать правитель. Наконец, в статье 39 Екатерина подробнее определила свободу как безопасность, когда у подданного нет оснований бояться другого подданного. Свобода, другими словами, у нее ассоциировалась с безопасностью, а безопасность, в свою очередь, со знанием законов. В том и состояла великая задача Грамот, чтобы распространять знание фундаментальных законов в той мере, в какой они относятся к каждому сословию.
Как и следовало ожидать, это определение свободы Екатерина взяла у своего наставника Монтескье, в данном случае из книги II, главы 3 его трактата «О духе законов», внеся нужные ей изменения. По сути, оно повторяло то определение, которое императрица написала еще в 1762 году, после того как прочла анализ Д’Аламбера трактата Монтескье «О духе законов»: «Политическая свобода, в отношении к гражданину, состоит в безопасности, под защитой закона, или по крайней мере в мысли о такой безопасности, которая гражданину позволяет не бояться своего соседа»{383}. Это ощущение должна обеспечить законная политическая власть, обладавшая правом, даже обязанностью вводить ограничения для поддержания народного благополучия. Но как только эти ограничения введены, подданный может жить спокойно, зная, что ему нечего бояться соседей, ведь и они тоже намерены соблюдать законы. Законопослушный подданный также может быть уверен, что государство не будет относиться к нему тиранически. Личность подданного и его имущество будут оставаться неприкосновенными. Вот такую, похоже, перспективу предлагала политическая свобода Екатерины.
С помощью Учреждений для управления губерний, Устава благочиния, Жалованных грамот и других законодательных актов, которые должны были заключить в себе фундаментальные законы России или составить абсолютистскую конституцию, императрица заявляла, к своему удовольствию, что жалует подданных свободой. Как следствие, Екатерина была абсолютным монархом — она предпочитала слово «самодержица», — а не деспотом. Соблюдать возложенное ею самою на себя требование подчиняться законам она должна была столь же неукоснительно, как и ее подданные. Эти подданные могли жить спокойно, будучи уверены, что и их личность, и их собственность неприкосновенны. Такое ощущение безопасности, как утверждала Екатерина, прежде было не знакомо России. Его появление обеспечит императрице неувядающую славу.
146
В письме Екатерине II, написанном после 1793 г., генерал-губернатор Яков Ефимович Сиверс дважды назвал закон о губернской реформе «новой конституцией»: Jones R.E. Provincial Development in Russia: Catherine II and Jacob Sievers. New Brunswick, N.J.: Rutgers Univ. Press, 1984. P. 162–163.
147
Согласно статс-секретарю А.В. Храповицкому, Жалованная грамота дворянству на самом деле была подписана 8 апреля 1785 г., а Жалованная грамота городам — 11 апреля: Там же. С. 4; Репринт: С. 13. Обе неделей ранее были с энтузиазмом одобрены Государственным советом. О том, что Жалованная грамота дворянству готовилась долго, свидетельствует тот факт, что Никита Иванович Панин, стоявший во главе российской внешней политики и смещенный со своей должности в июне 1781 г., читал ее и вносил свои предложения, см. запись 15 апреля 1789 г.: Там же. С. 275; Репринт: С. 154.
148
Обе грамоты изданы от имени Екатерины II, «Императрицы и Самодержицы Всероссийской», однако абстрактное «Императорское Величество», на которое обращает внимание Д. Гриффитс, встречается в текстах грамот. См., напр., Жалованную грамоту городам, ст. 1: «Город строить по утвержденному плану, за подписанием руки Императорского Величества»; а также Жалованную грамоту дворянству, ст. 13: «Дело благороднаго, впадшаго в уголовное преступление и по законам достойнаго лишения дворянскаго достоинства, или чести, или жизни, да не вершится без внесения в Сенат и конфирмации Императорскаго Величества» — Прим. науч. ред.
149
К 1785 г. императрица уже была не в ладах со своим сыном и наследником Павлом Петровичем. Вполне разумно предположить, что Грамоты были рассчитаны на то, чтобы как-то помешать ему разрушить ее политические институты, как только она умрет. Если так, ее постигла полная неудача.