Страница 86 из 94
Доктор Мандевиль не довольствуется тем, что представляет пустые побуждения тщеславия за источник поступков, обычно называемых нами добродетельными, но старается показать и в других отношениях несовершенство человеческих добродетелей.
Он полагает, что ни в коем случае они не достигают того полного бескорыстия, на какое они выказывают притязание; вместо того чтобы воплощать победу над самим собой, они суть не более как уступка, за которой прячутся наши страсти. Он называет чувственностью и испорченностью все, что хоть на немного удаляется от аскетической строгости, и роскошью – то, что не необходимо для удовлетворения первых потребностей природы, даже опрятность одежды и жилища. Он к тому же смотрит на взаимную склонность полов к законному брачному союзу как на чувственность, столь же достойную порицания, что и связь, не освященную подобным союзом, и презирает воздержание и целомудрие, которые ничего не стоят. И в этом случае, как и в других, его искусная софистика скрыта двусмысленностью языка. Уже одно название некоторых наших страстей выражает собой их дурные или хорошие свойства, и такое название помогает наблюдателю составить себе понятие об их сущности. Когда они оскорбляют его чувства, когда они внушают ему отвращение или причиняют ему какое-нибудь страдание, то он невольно вынужден обратить на них свое внимание и дать им название. Если они совпадают с действительным состоянием его души, то он не обращает на них внимания и не дает им никакого названия или если и дает, то скорее ради того, чтобы указать на само обуздание и ограничение страсти, чем на то, в какой она сохраняется степени после этого.
Таким образом, слова, к которым обыкновенно прибегают для выражения любви к удовольствию и к половому наслаждению113, характеризуют собой вредную и порочную степень этих страстей; между тем как слова «воздержание» и «целомудрие» выражают собой скорее усилия и победу над страстями, чем степень, в которой они могут быть допущены. Поэтому, когда доктору Мандевилю удалось подтвердить, что обе эти страсти всегда существуют в некоторой степени, то он вообразил, будто уничтожил само существование добродетелей воздержания и целомудрия и доказал, что это чистые выдумки и химеры, принятые людьми вследствие наивности и отсутствия у них внимательности. Однако же добродетели эти вовсе не обусловливаются полнейшей бесчувственностью людей к предметам страстей, подлежащих управлению. Цель добродетелей и состоит в приведении этих страстей к такой степени, которая не могла бы приносить людям вред или возмущать и оскорблять общество.
Главнейшее заблуждение в сочинении доктора Мандевиля114 состоит в том, что он считает все страсти порочными, какова бы ни была их сила и направление. Таким образом, он видит тщеславие во всем, что находится в зависимости от чувствований других людей, и с помощью такого софизма доказывает свое любимое положение, что все эгоистические пороки составляют всеобщее благо. Если склонность к роскоши, любовь к искусствам и стремление к улучшению удобств жизни, одежды, мебели, экипажей, любовь к архитектуре, к живописи, к ваянию, к музыке должны быть приняты за роскошь, за изнеженность, за чванство, достойные порицания даже теми, кто может отдаться такой склонности без всякого неудобства, то очевидно, по крайней мере, что роскошь, изнеженность и чванство полезны для общества, ибо без склонностей, которым доктор Мандевиль дает такое презренное наименование, усовершенствование искусств было бы невозможно и сами дарования человека заглохли бы за отсутствием применения и упражнения в них. Легкомысленная система эта получила свое происхождение, вероятно, из какого-нибудь аскетического учения, пользовавшегося народным сочувствием и полагавшего добродетель в безусловном искоренении всех наших страстей. На этом основании доктору Мандевилю нетрудно было доказать, во-первых, что такая безусловная победа над страстями никогда не может осуществиться и, во-вторых, что если бы это и случилось, то такая победа была бы гибельна для общества, ибо она погубила бы промышленность и торговлю и, стало быть, прервала бы почти все занятия человека. Но он обращался к первому из двух этих положений только ради того, чтобы доказать, будто действительной добродетели не существует, и что то, что слывет под таким названием, есть только химера, обольщающая людей. Он обращался ко второму положению только ради того, чтобы доказать, будто эгоистические пороки были выгодны для общества, ибо без них последнее не могло бы ни благоденствовать, ни развиваться.
Вот в чем состоит система доктора Мандевиля, наделавшая столько шума. Хотя она и не породила новых пороков, но была причиной того, что уже существовавшие вследствие других причин обнаружились с большим нахальством и с беспримерным бесстыдством проявляли свои испорченные побуждения.
Как бы опасна ни была эта система, она никогда не совратила бы такого огромного числа людей и не вызвала бы общей тревоги среди друзей справедливости, если бы с виду она не казалась близкой к истине. Система натуральной философии может долгое время считаться приемлемой, даже если она вовсе не была бы основана на естественных законах и не выглядела бы истинной. Теория вихрей Декарта115 более столетия принималась умнейшей нацией за систему, самым удовлетворительным образом объясняющую возмущения небесных тел. А между тем было убедительно доказано, что воображаемые причины этих явлений не только не существуют, но если бы и существовали, то не произвели бы приписываемых им действий. Совсем иное бывает с системами нравственной философии, ибо автору, желающему объяснить происхождение наших нравственных чувств, возможно обмануться и так далеко отойти от истины. Когда путешественник описывает нам отдаленную страну, то он до того может злоупотреблять нашей доверчивостью, что станет выдавать нам за действительность самые нелепые и химерические выдумки. Но когда человек вздумает сообщать нам о том, что происходит у нас по соседству, или о делах людей, с которыми мы живем, хотя он тоже может иногда обмануть нас в том или другом случае, если мы не проверим его слова собственными глазами, то выдумки, в которых он намерен убедить нас, должны иметь известную долю правдоподобия и даже должны быть перемешаны с истиной. Автор натуральной философии, имеющий притязание объяснить причины главнейших явлений вселенной, подобен путешественнику, желающему описать отдаленную страну: он может говорить все, что придет ему в голову, и обольщать себя надеждой, что ему будут верить, пока он не выйдет за пределы правдоподобного. Но если он попытается объяснить происхождение наших желаний и чувствований, нашего одобрения и неодобрения, то он не только представит объяснение того, что интересует окружающих его людей, но и разъяснит им даже их домашние дела. В таком случае мы, разумеется, также можем быть обмануты, как бывают обмануты беспечные землевладельцы, доверившиеся мошенникам-управляющим. Но мы все-таки не можем допустить объяснения, в котором не было бы и тени правды; необходимо, чтобы хоть в некоторых статьях его была известная доля истины и чтобы главнейшие из них были сколько-нибудь верны. В противном случае достаточно самой небольшой внимательности для открытия обмана. Автор, объясняющий наши естественные чувства причиной, не имеющей с ними ничего общего, не имеющий никакого отношения к действительной их причине, показался бы глупым и смешным даже для наименее просвещенного и опытного читателя.
ОТДЕЛ III
О РАЗЛИЧНЫХ СИСТЕМАХ, СФОРМУЛИРОВАННЫХ ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПРИНЦИПА ОДОБРЕНИЯ
Введение
После исследования сущности добродетели самый важный вопрос нравственной философии состоит в определении принципа одобрения, то есть силы или способности души, благодаря которой мы находим некоторые характеры приятными или неприятными и отдаем предпочтение тому или иному поступку: смотрим на один как на предмет, достойный одобрения, уважения и награждения, а на другой – как на предмет, достойный осуждения, порицания и наказания.
113
«Распущенность» и «похоть».
114
«Басня о пчелах».
115
Смит подробно разбирает теорию вихрей в своей «Истории астрономии» (Smith A. Essays on Philosophical Subjects. Oxford, 1980. P. 92–97).