Страница 13 из 21
Смерть человека, после этого, уже воспринималась менее трагично. В одной деревне, пока папа был, на каком-то, совещании «О вреде алкоголя», местные привели меня в дом, весь пропахший ладаном, где лежал в горбу, какой-то, весь белый, человек. После этого, мне показали икону, сказав, что там «Бог»! Я попросил её разобрать, и мальчик, действительно, всю её разобрал. Там было несколько металлических пластин, из чего я понял, что Бог – это Дух, который появляется в этих пластинах, как заряд в конденсаторах в приёмниках брата…
Но страх смерти не распространялся, почему-то, на все наши охоты и рыбалки, за редким исключением. Однажды, соседский мальчик – мой самый близкий приятель Женька – поймал, прямо под нашим берегом, довольно приличного налима. Он оказался таким живым и скользким, что мне, стало его жаль, и я его выпросил, при условии, что буду держать его в нашей чудесной ванне. Однако, ночью налим уснул, а утром, бабушка, чтобы не расстраивать меня – сразу же приготовила его мне на завтрак…
Но едва, я к нему приступил, как пожаловал этот мой приятель, которому не терпелось проверить условия содержание своего налима в нашей ванной. Возникла тягостная и довольно неприятная для меня, некрасивая сцена – как будто, я и взял его, чтобы съесть!! Мне стыдно до сих пор!..
Кое-как, я отдарился после этого, несмываемого позора, большой красивой книгой про Чиполлино, которой он был тронут. Конфликт был исчерпан…
А, однажды, на охоте, брат подстрелил утку, но наш старый ирландский сеттер Букет, подойдя к воде и попробовав её лапой, посмотрел на него так, что тот разделся и полез в озеро сам. Очевидно, старик, просто побоялся утонуть. Так, что брат приволок эту утку в зубах, не хуже своего спаниеля. Думаю, для того, чтобы Букету стало стыдно. Утка оказалась подранком и он порядочно погонялся за нею по камышам не хуже обычной собаки. У неё оказалось перебитым крыло и всю дорогу до дома, я умолял отца и брата, чтобы они позволили бы мне, выходить эту утку и оставить её у себя. Она, тоже, иногда, мне печально подрякивала…
Они, сжалившись, уже, почти что, и обещали, однако, утром, когда я встал, меня ждали уже одни котлетки! Я ел их, обливаясь слезами – уж очень они были вкусные! Но ещё сложнее обстояло с нашими поросятами, которых, у нас, почему-то, всегда называли «борьками»…
Поскольку, точно так звали и мужа моей сестры, то ещё за неделю до их приезда, меня все предупреждали наперебой, чтобы я, категорически, бы не смел называть их так, пока он будет у нас гостить и начинал тренироваться. Но, почему-то, всегда получалось так, что я «прокалывался» и тогда сестра была уверена, что это я нарочно. Разумеется, нет. Тем более, что он всегда говорил, «что я обязательно буду писать!», хотя и издевался надо мной, что мне не нравился «Мартин Иден». Он считал его у Лондона, «его центральной вещью»…
Поросят, разумеется, забивали, расстреливая, приходящие забойщики, и тогда в доме возникало нечто, вроде вакхического празднества «жареной крови». Поросячью кровь жарили «на всех» в громадных сковородах, а взрослым, так ещё и «под водку». После чего, свиньи исчезали – их отдавали «немцам в коптильню»…
Надо сказать, что наш папа очень уважал немцев, которых вокруг было довольно много – они варили отличное пиво, великолепно коптили мясо, а возле нашего покоса, была ещё и целая немецкая деревня. И брат всегда просил папу приглашать на покос именно немцев, чтобы попрактиковаться в языке. Эти покосы я тоже очень любил – на них мне дозволялось работать на конных граблях!..
Так, что появлялись наши хрюшки вновь, уже только через месяц, в виде окороков, грудинок, сольтизонов и колбас, которые висели рядами в чулане. Куда я любил заходить с большим ножом или даже кортиком, отрезая себе большие тонкие ломти – как это делали все пираты в фильмах…
Но тут, наступало время издеваться уже сестре, которая всегда непременно стыдила нас, что «мы, бессовестно, едим своих друзей»! Что совсем не мешало ей, забирать окорок с грудинкой, ещё и себе домой…
Понемногу, я начинал понимать, что родился в этой славной семье, вовсе не случайно. Я даже уже и припомнил, что моему рождению на Земле предшествовали, какие-то, мои настойчивые просьбы на Небе. Какие? Что-то мне казалось здесь очень лёгким, и что-то такое, очень нужное, я и просился тут совершить. Что именно?! И меня не то, чтобы сюда не пускали, или как-то отговаривали, а просто, как-то, ласково… выжидали.
Я почти, что уже получил отказ и даже уже и повернулся, чтобы уйти. Пошёл. И вдруг…. Или это я совершил, какую-то, ошибку?.. Во всяком случае, я, вдруг, почувствовал, как проваливаюсь сквозь, обычно, такое прочное, облако и… лечу! Я летел вниз!!!
Маленькое отступление: у одного моего приятеля, гребца на каноэ-двойке, забрали в армию его загребного. Вот тут-то он и присмотрел в институте меня. Я показался ему очень похожим (со спины и ночью!), на его тренера – олимпийского чемпиона, болгарина Гарика Ботева. Этого ему показалось вполне достаточным. Он-то и завлёк, своими сладкими посулами, меня, простодушного, на их базу на Крестовском острове, где мне и выдали весло и, какое-то, каноэ.
С детства я грёб лишь на шлюпках и байдарках, в каноэ же, встал впервые. Погрёб день, другой, третий… Я знал, что эта лодка иногда, почему-то, выкидывает гребца в воду, но… как?! Этого я понять не мог и начал экспериментировать с веслом. Как же, это, они вылетают-то? Быть может, так: я случайно нашёл угол, под которым моё весло, как-то, странно, вдруг, куда-то, провалилось, и ощутил, что лечу в Малую Невку. Дело было в октябре. Меня вытащила из воды, проходившая мимо, восьмёрка-академка. Больше я, на Крестовский, уже не ездил…
Мои ощущения на Небе были точно такими же – как будто, я вылетаю из своего каноэ – облака подо мной разверзлись и я летел. Но я не просто летел – я мчался вниз потому, что был лучом!! Но и летел-то я, прямо в какую-то стену – поэтому, мне и пришлось заложить крутой вираж. Делаю поворот, ещё один, другой и… вдруг, чувствую себя туго спелёнутым, в какой-то тесной и душной комнатушке, где мне невыразимо тесно, жарко, и…
Мне плохо, я протестую и не успокаиваюсь, пока мне быстро не суют что-то в рот. Я впиваюсь в материнскую грудь и моментально затихаю…
В дальнейшем, всё острее чувствуя, всё увеличивавшуюся дистанцию меж собой и родными, я часто возвращался к этому своему состоянию «до рождения», пытаясь вспомнить подробно все предшествовавшие моему рождению на Земле, детали, чтобы разгадать их смысл. Для меня это была трагедия разлуки с настоящим домом – тем, который был у меня там – наверху! Я помнил, что только там я и был по-настоящему счастлив – там я творил! А, на Земле, всё это было, здесь, каким-то, грубым, примитивным и, каким-то, разорванным, что ли…
Я видел, что всё здесь делается совсем не так, как у нас – «наверху» – с нежным обожанием к другим и любовью, а так, как это нравится здесь местному их хозяину… Здешний мир представлялся мне угрожающе бездушным. Мало того, что был жутко топорным, так ещё и сами, эти его обитатели… За свою жизнь я встретил всего лишь несколько человек, которые были мне по настоящему, близки и интересны. И потом… Я никак не мог понять причину этого своего необычного рождения:
– я совершил ошибку, сделав (или подумав) что-то не так?
– меня послали сюда, чтобы я что-то здесь выполнил?
– рождением здесь меня наказали?
– это необходимый этап моей эволюции?
Объяснить всё это моим родным, было совершенно невозможно. Я знал, что они, быть может, одни из самых интересных, умных и близких мне людей, здесь, на Земле, но даже и они всё чаще и чаще представлялись мне сначала грубоватыми и не идеальными, а потом уже и вовсе не чуткими, а то и вовсе уж, примитивными.
У всех их был лишь, один недостаток – они никак и ни в чём, не могли меня понять. Не могли и не понимали… Да, собственно, я и сам, не всегда это мог. Этот мир для меня всё больше и больше, становился не приемлем, своим универсальным дикарством. И ещё предательством! Своим постоянным разнообразным скотством. А вскоре, уже и все мои родные, тоже начали разнообразно, чувствовать эту мою инородность, которая, как мне казалось, проявлялась уже, буквально, во всём…