Страница 57 из 108
Поутру он проснулся оттого, что горячий шершавый язык Пори облизывал его щеки. Собака была приучена будить Рейо в это время и решила, что и новый хозяин не будет против. Поглядев на небо, Мирко увидел, что Пори поднял его не намного раньше, чем обыкновенно просыпался он сам. Значит, не надо будет переучивать собаку.
Дорога шла так же, как и вчера, но вскоре лес стал редеть – это был знак, что вершина холма близко, и Мирко повернул к ручью. Оврага, конечно, не было уж и в помине, даже ракитовые кусты не полезли за водой наверх. Среди густой травы бежал по галечнику узкий прозрачный поток. Кони, увидев свежую воду, тут же наклонили морды попить. Пори бесцеремонно влез в ручей всеми четырьмя лапами и принялся резвиться, поднимая фонтаны холодных серебряных брызг. Кони смотрели на пса несколько укоризненно и недоуменно своими грустными глазами.
Когда лошади напились и Пори, отряхиваясь, выбрался из воды, Мирко двинулся дальше вверх по ручью. После подъема на очередной взгорок, с которого ручей срывался маленьким водопадом, прыгая по торчащим ступеням-камням, деревья неожиданно расступились, открыв путникам невысокую, в четыре сажени, но крутую скалу красного камня. Справа ее можно было обойти по осыпи, стежкой к последнему подъему, за которым виднелось только синее небо. Ручей выбегал из маленькой неглубокой пещерки, как раз посредине основания скалы. Мирко спешился и, сопровождаемый собакой, заглянул внутрь. Вода выбегала откуда-то снизу, из расщелины, наполняя сначала неглубокую каменную чашу, а потом уже скатываясь все дальше и дальше под уклон. Ничего особенного в пещерке не было, если не считать того, как красиво и заманчиво поблескивала вкрапленная в каменную массу слюда.
Кони терпеливо ждали, пока Мирко вылезет наконец обратно: «И что это там понадобилось хозяину?» – а Пори обнюхает большим и чутким своим носом каждый булыжник. Мирко вздрогнул, когда вдруг на одном из камней ему опять почудился все тот же знак. Но нет, показалось, просто свет так ложился.
Покинув пещеру и уже предвкушая увидеть еще один грандиозный разбег земли с высокого места в синеющую низину, Мирко тем не менее не спешил, готовясь встретить, как подобает те особые приметы, что были обещаны ему с хитрой улыбкой обычно таким рассудительным Юккой Виипуненом. Опасаясь, как бы конь не подвернул ногу на осыпи, мякша повел его под уздцы. Ретивый Пори, конечно же, взлетел на холм первым и стоял наверху, высунув длинный розовый язык.
Вот и последний взгорок. Место было совершенно сухое – песок, краснозем, каменья. Как, должно быть, глубоко и с каким трудом, разрывая тысячелетний гранит, уходили вниз, пытаясь достать влагу, корни этих корявых, изуродованных ветром сосен.
Кони тоже что-то почуяли – воздух, что ли, другой был здесь? Пробуя его, они раздували ноздри и прядали ушами. И вот – хоть утром он прошел и не много, но уже ощущая усталость в ногах, – Мирко со товарищи очутился на гребне.
Как и везде в этой части Великой Чети, южный склон увала был гораздо круче северного. Внизу еще курился белесой дымкой укрытый зеленью продол небольшой, но быстрой лесной реки. Видно, именно здесь, по Смолинке, и проходила граница хвойного, красного, и перемешанного, черного, леса. С такой высоты, конечно, нельзя было различить отдельные деревья, но по цвету зелени было ясно, что рядом с могучими елями там растут тополь, береза, серая осина, ольха, а еще дальше, на южных склонах, виднеются клены, ясени и дубы.
Мирко даже порадовался, что русло Смолинки проходит именно здесь. Пробираться через густой подлесок черных лесов ему не улыбалось. Конечно, на солнечных и сухих южных склонах холмов и увалов крупный кустарник лещины, жимолости и калины не мешает движению, радуют и светлые березовые рощи, но чуть пойдет тень, низина, захлюпает водица – на тебе ольшаник да осинник. Поросль густо идет от корня, ветки сплетаются уже на небольшой высоте, и ни конному, ни пешему никакого удовольствия от такого пути не видать. И все же Мирко еще предстояли эти трудности: два или три дневных перехода по берегу Смолинки до Хойры надлежало сделать как раз через черный лес.
Но пока надо было думать о другом. Он искал ту веху, примету, о которой говорил Юкка. Вниз с гребня уводила широкая тропа, можно сказать, дорога, поросшая травой. Здесь виднелись родные для черного леса копытень, лютик, пролесок, наступали на тропу рябина, черемуха и боярышник, но в пору торга колеса купеческих телег делали свое дело, сминая поросль, равнодушно отмеривая за верстой версту.
«Что ж такого чудесного нашел здесь Йорма? – думал Мирко. – Дорога идет себе под горку, и все». Он еще раз тщательно осмотрел место, где стоял. Гребень увала был ровный, но не широкий, далее шел косогор, весь заросший кустами и деревьями; владения редкого соснового леса здесь кончались.
Дорога, цепляясь за корни, вела сначала вправо. Вот приметно выбилась вперед из общей лесной стены рябинка, а за ней… Ага! Внимание Мирко привлек невысокий продолговатый камень, обросший мхом с северной стороны. Интересно, а откроется ли что занятное, если поглядеть со стороны, откуда дует летник?
То, что он увидел на другом краю валуна было знакомым, но зато с каким терпением и старанием исполненным! Поверхность камня сверху вниз была разбита резчиком на три неравные части. Вверху стоял справедливый Меченосец. На поясе у него висел оберег-конь. Четырехликий бог должен был зорко смотреть на все стороны. Каждое лицо украшала почтенная борода, а в правой руке он крепко держал турий рог с вином. Пониже, на среднем месте и ростом будучи пониже, находился человек в четырех возрастах. Вернее, это были четыре фигуры, только изображали они одного и того же. И в руках он держал поочередно зерно, росток, колос и, наконец, колос с зернами. В самом низу, сгорбившись, подогнув колени, расположился усатый дядька. Лицо его было каким-то капризным, недовольным, хотя, судя по нему, место свое менять на что-нибудь другое он вовсе не желал: то ли боялся, то ли еще что. Боги трех миров собрались на одном камне, являя собой деление света и его единство. Без одного не могло быть остальных. В этом и был порядок и бесконечный, размеренный ход времени по солнечному кругу. И только из опричной, кромешной пустоты могло вползти что-то противное, зловещее, темное, и только за тем, чтобы сломать и порушить этот утвердившийся лад. И что бы это ни было – черный северный всадник-Рота или что еще, – но его следовало непременно загнать обратно во тьму, да так, чтобы неповадно было соваться вдругорядь. Видно, изгоняли уже, да не насовсем, коли стал являться он во второй раз. Что-то ослабло в связи миров, и покатились-полетели под холодным чужим ветром людские судьбы, как листья, как невесомые паутинки. Долгая осень стояла над северной землей, последним золотым и пронзительно грустным горели светлые души и уносились, и падали на сырую землю забвения, а новой весны все не было. И кто знал, может, эта осень уже шагнула гораздо дальше: на Вольные Поля, за Промозглый Камень, за Белые горы? И словно в подтверждение этих сумрачных дум откуда-то спустился на камень маленький пожелтевший лист осины. Пошуршал и затих в зеленой еще придорожной траве.
Мирко от этого встряхнулся. «И действительно, скоро осень! Листья желтые вот-вот дождем посыплются, а я все стою, камни разглядываю? Как ни красиво здесь, как ни дышится легко, а дорога не ждет. Да и мне ждать нечего, поспешать надо: здесь миг, там чуток – вот и старость, а мне ой как много успеть хочется!» И он, взлетев в седло, тронул Белого. Конь, которому поднадоели уже корни, валежник, камни да осыпи, взыграл от удовольствия почувствовать под копытами настоящую торную дорогу.
Однако уклон был крут, и дорога петляла, спускаясь медленно и делая многочисленные повороты. Вдоль обочины вода, стекавшая при сходе снега и осенних дождях, промыла неглубокие канавки. И едва достиг мякша первого же такого поворота, как нашел в траве точь-в-точь такой камень, как и у начала дороги. «Вот, значит, как? А может, и далее камни ставиться будут?» – предположил Мирко. И не ошибся: каждый поворот словно находился под охраной всех трех миров. Сами камни немного разнились меж собою, но изображения на них были одинаковы, будто братья-близнецы.