Страница 55 из 108
– Знакомец мой один из Мякищей за Камень ушел. А я на юг подался.
– Прямая-то дорога не всегда близкая, – поучительно сказал дед, перестав теребить бороду и гладя теперь собаку, улегшуюся тут же. Пес жмурился и шевелил острыми ушами. – За Камнем места вроде и с нашими схожи, а совсем чужие. И народ другой. Из нашей глухомани в те города каменные не вдруг переберешься. Да и говорить по-нашему не им придется учиться, а тебе по-ихнему. Так что, выходит, Неупокой тебе верно присоветовал: в Радослав, на Вольные Поля придешь, там со всяких стран народ съезжается – посмотришь, себя держать поучишься. А там и решать будешь, что лучше: за Камень топать, невесть чего искать, или наши леса больше по сердцу покажутся. Да это ладно все, – спохватился дед. – Ты мне поведай, что еще Неупокой про лихо скверное говорил?
– Да больше ничего, пожалуй. Еще сказал, что погань лезет из мякищенского человека, какой прежде и не видывали. На разбой сетовал. А еще, хоть и вера у него иная, и с кудесниками он не в ладах, хоть и не в ссоре, говорил, что в том лиха много, что богов отцовских не почитают. А коли и кланяются им и требы носят, так больше криводушно или за выгодой…
– Ну, это он хватил, – перебил дед. – Те, кто веру эту отстаивает, они другие веры не больно уважают, у всех изъян находят. Но что правда, то правда, – вздохнул дед. – Неупокой, видно, решил доброй верой зло побеждать. Не знаю, прав ли он. Его зло не возьмет, а других перекорчит, они же его и убьют, как ни ловок он мечом размахивать, со света сживут. Да, маловато ты мне сказать сумел.
– Еще, Рейо Парвович, к северу от Мякищей люди оленные живут. Знаешь?
– Знаю, как не знать, – оживился дед. – Мы, хиитола, с ними одного корня. Корень тот, однако, потерялся. Сам с ними встречался, когда к Соленой Воде торговать ездил.
– Так вот, – продолжил Мирко. – Любят они басни всякие сказывать, и басни эти иной раз правдивее всякой правды выходят. Есть среди них старик один, Веральденом звать, он однажды обмолвился, будто это всадник какой-то сызнова на севере объявился, и тень его они зимой видят даже. Я, сколь ни смотрел на полночь зимой, ничего не разглядел. Значит, это еще дальше идти надо, чтобы увидеть. А звать всадника того Ротой. Это я только один раз слышал. Сам Веральден про то говорить боится.
– Всадник, говоришь. – Рейо опять принялся теребить бороду. – Нет, не знаю ни про какого всадника, ни про Роту, ни про тень. Видно, по своему разумению жить придется… Ну, да это не впервой. Всегда так жили. А боги, что ж, они тем только способствуют, кто по правде живет, – почти повторил он недавние слова Кулана. – Не буду более держать тебя, молодец, Мирко Вилкович. Спасибо тебе за вести добрые, за почтение, за то, что перед сходом стоять не побоялся, поклепу на Антеро хода не дал. Прощаться станем.
– Станем. – Мирко поднялся. – Я вот тебя, Рейо Парвович, прежде чем идти, попросить хочу. За Хилкой пригляди, коли сможешь. Тревожно мне за нее.
– Что, глянулась девка? – Дед Рейо тоже встал и озорно глянул на Мирко. – Как приглядеть? С парнями гулять не давать или еще что?
– Не на то намекаешь, Рейо Парвович, – осадил деда мякша. – Я о том, чтобы жить ей дали, как человеку свободному, а не как в рабстве. А то, не ровен час, опять на колодезный сруб встанет, и не Антеро тому причиной будет. Да не он и был. А я того не желаю. А глянулась, не глянулась – я ведь сюда вряд ли вернусь.
– Знаю, о чем ты, – сказал старик уже серьезно. – Шила в мешке не утаишь. Ристо с Нежданой девку замаяли, от того и беда. Пригляжу, сколь смогу. А ты, если домой вернешься да Неупокой Лютович жив еще будет, поклон ему передай от Рейо Суолайнена. Сам-то я уж не сподоблюсь куда-либо поехать. Стар стал, да и Сааримяки не оставить ни на день.
Они сели на лошадей, собака вертелась вокруг деда.
– Прощай, Рейо Парвович, – поклонился Мирко. – Спасибо за участие. Не поминай лихом. Поклон, коли сам жив буду, дядюшке непременно передам.
– Прощай и ты, Мирко, – ответно поклонился дед. – Не серчай на нас за сход глупый. А то возвращайся сюда, в Сааримяки. Место у нас, как ни дуй с севера ветер, доброе. И красиво: где еще такой холм с озером отыщешь.
– Красивое, – согласился Мирко. – Может, и вернусь, зарекаться не стану. А теперь ехать надо. Прощай.
Они уже развернули коней и разъехались саженей на полсотни, как вдруг дед Рейо, будто вспомнил что-то, припустил коня обратно.
– Постой, Мирко Вилкович, чуть не запамятовал, дурень старый. Собака вот у меня, – он указал на пса так, будто здесь была целая псарня. – Возьми в дорогу с собой. Кормить его много не надо, он и сам пищу обучен добывать, а сторожа надежней в дороге не бывает. Возьми.
Мирко поглядел на пса. Тот, поняв, что говорят о нем, и не просто так, а решают его судьбу, сел, поводя мордой то в сторону деда, то к Мирко, блестя умными большими глазами.
«А что, – подумал парень, – собака – не дите малое, прокормить нетрудно. А сторож в местах незнакомых и правда пригодится. Это пока безлюдно было, а дальше, за Хойрой, все по-иному. Возьму».
– Уговорил, Рейо Парвович, – улыбнулся Мирко. – Беру пса. Как кличут его, скажи. А то спросить надо, пойдет ли за мной.
– Пойдет, – успокоил дед. – Он пес благовоспитанный. А за тобой кони вон как по струнке ходят. И собака пойдет – завсегда за человеком ходила. Пори его звать. Покличь попробуй. Да он уж и сам чует, что его впереди ждет.
– Пори, ко мне! – приказал Мирко.
Пес поднялся на все четыре лапы, наклонил недоверчиво свою большую голову и, не дожидаясь повторной команды, сначала нехотя, а потом уже по-настоящему, на совесть исполняя приказ, затрусил к Мирко и занял место супротив него, ничуть не смущаясь неприветливым фырканьем Белого.
– Ну и славно! – заулыбался дед. – Вот тебе и спутник неразлучный. Что ж, теперь прощай, Мирко.
И, не выслушав даже ответа, дед развернул свою чалую и помчался галопом вниз по тропе не оглядываясь. Вскоре стук копыт затих в ольховнике.
Мирко остался один.
Натягивать звенящий лук,
Мечом сверкающим играть,
На башне у окна стоять
И ждать грозу, в ночную мглу
Скакать в дозор не довелось,
Но древним лукам удалось
Без промаха послать стрелу…
Стрелу, горящую огнем
Пожаров взятых городов,
Последних клятв, проклятых слов,
Что мы назад уж не возьмем…
Но вновь прожить я осужден
Всю боль и зло былых времен,
За мертвый день зеленым днем
Платить, не требуя взамен…
Лишь черный след лесных дорог
На липком снеге зябко лег
Ползти змеей до теплых стен,
Где пусть не ждут, один огонь
Мне равной долей даст в ладонь
Тепла… И меты перемен,
Ослепнув сумраком каверн,
Сквозь копоть стен прочтя, узнать:
Всегда сводила счеты знать
И красоту топтала чернь,
А равно и наоборот…
Лишь память – горький дым – плывет
И жалит совесть – в новый день…