Страница 11 из 64
Казалось бы, жителям города в те времена было безразлично, кто ими правит. И тем не менее они молились за своих правителей, поскольку смена власти всегда была чревата неизбежными резней и грабежами, а значит, страданиями и разорением. Если уж простые люди пожелали быть завоеванными пришлым тираном, значит, собственный перешел все границы, обложил население чрезмерными податями, подверг его неслыханным обидам. Насер был не из их числа. Пусть он был не лучшим из правителей, но и не худшим: к нему можно было как-то приноровиться, положившись на то, что Всевышний обуздает его непредсказуемый нрав.
В Самарканде царила радость в связи с тем, что удалось-таки избежать войны. На огромной площади Рас-аль-Так стоял гвалт, в небо подымался дымок от костров уличных торговцев. На каждом шагу попадались певцы, музыканты, рассказчики, предсказатели, заклинатели змей, собиравшие вокруг себя толпы зрителей. В центре площади на шатком временном помосте разместились народные поэты, без которых в городе не обходилось ни одно важное событие: и все они прославляли несравненный, непобедимый город. Публика дружно одобряла и поддерживала своих любимцев, освистывала посредственностей. На дворе стоял декабрь, по ночам было прохладно, чтобы согреться, жгли костры. Во дворце один за другим опустошались большие глиняные кувшины с вином, хан пребывал в добродушном настроении.
На следующий день по умершему родственнику отслужили молебен, приняли соболезнования от тех же самых людей, что вчера поздравляли с победой. Кади, произнесший по случаю несколько стихов, из Корана, попросил Омара последовать его примеру:
— Что ж тут удивляться, у реальности, как и у людей, два лица.
Тем же вечером Насер-хан призвал Абу-Тахера к себе и попросил присоединиться к делегации, отправлявшейся почтить от имени Самарканда память усопшего султана. Делегация состояла из ста двадцати лиц, среди которых был и Омар.
Последние почести воздавались султану в том самом месте, где испокон веков располагался лагерь армии сельджуков. Настоящий город из тысяч шатров и палаток раскинулся на берегу реки, видные и знатные самаркандцы соседствовали здесь с кочевниками, явившимися подтвердить свою присягу на верность сельджукам. С недоверием взирали посланники Насер-хана на этих воинственных молодцев с длинными, заплетенными в косу волосами. Семнадцатилетний Маликшах, колосс с детским лицом, восседал на помосте, том самом, с которого и свалился его отец Алп-Арслан. На плечах у него был просторный каракулевый бурнус. В нескольких шагах от него стоял великий визирь, опора империи.
Маликшах звал его ата — отец, что означало крайнюю почтительность, остальные — Низамом Эль-Мульком, что в переводе означает «царский приказ». Никогда еще прозвище не являлось столь заслуженным. Всякий раз, как к юному султану приближался знатный гость, он взглядом спрашивал своего визиря, как ему себя вести — радушно или сдержанно, доверчиво либо настороженно, внимательно либо рассеянно, и тот незаметно подавал ему знак.
Делегация из Самарканда распростерлась у ног Малик-шаха — все сто двадцать человек, он снисходительно покивал, затем часть самаркандцев, сплошь почтенные люди, направилась к визирю. Низам держал себя бесстрастно и никак не выдавал своего настроя, хотя и смотрел на них и слушал. Он вообще брал не горлом, а действовал как кукловод, заставляя других точными, рассчитанными действиями исполнять его желания. В этом-то и состояло его всесилие. О его умении ничего не сказать ходили легенды. Нередко посетитель битый час проводил у него, так и не удостоившись иных слов, кроме приветственных и прощальных. Да и являлись к нему не только затем, чтобы о чем-то договориться, очень часто — чтобы подтвердить свою лояльность, развеять его подозрения, не дать ему забыть о себе.
Дюжина самаркандцев получила привилегию пожать руку, лежащую на штурвале империи. Омар шел следом за Абу-Тахером. Когда тот молвил свое приветствие, Низам кивнул ему и задержал его руку в своей. Для кади это было большой честью. Когда же наступил черед Омара, визирь склонился к его уху и прошептал:
— На будущий год в этот же день будь в Исфахане, тогда и поговорим.
Хайям не был уверен, что визирь действительно говорил с ним, на него словно что-то нашло. Под впечатлением от церемонии прощания с султаном, шума, причитаний и завываний плакальщиц он перестал доверять своим ощущениям, кроме того, в присутствии всесильного визиря испытывал смущение. Если бы кто-нибудь мог подтвердить ему, что тот и вправду произнес эти слова… Но людской поток уже подхватил его и понес, а визирь отвернулся и продолжал молча кивать головой.
На обратном пути Хайям заново переживал события последних дней. Неужели он был единственным, с кем визирь заговорил? Не спутал ли он его с кем-то другим? И отчего назначенная им встреча так далеко отстояла во времени и пространстве?
Он решил посоветоваться с кади. Будучи рядом, тот мог что-то услышать, почувствовать, о чем-то догадаться. Абу-Тахер попросил его пересказать, как это было, после чего лукаво произнес:
— Я заметил, что визирь тебе что-то шепнул, но что именно, я не расслышал. Могу подтвердить, что он тебя ни с кем не перепутал. Видел, сколько у него помощников? В их обязанность входит знать, из кого состоит каждая из делегаций, подсказывать ему имена и заслуги. Меня спросили, как тебя звать, удостоверились, что ты точно Хайям из Нишапура, ученый, астролог. Так что о путанице не может быть и речи. Впрочем, если рядом с этим человеком и возможна какая-то путаница, то только та, которая нужна ему.
Абу-Тахер и Омар ехали верхом, чуть ли не соприкасаясь стременами, по каменистой ровной дороге. Справа вдали виднелся контур предгорий Памира,
— Да, но что я ему?
— Чтобы узнать это, придется потерпеть годик. Советую тебе не теряться в догадках, поскольку ждать долго, и не стоит себя изматывать. Но никому не рассказывай об этом!
— Неужто я такой болтливый! — В голосе Омара прозвучал упрек.
Но кади не дал сбить себя с толку:
— Я тебе прямо заявляю: не делись этим с той женщиной!
Омару следовало догадаться: его свидания с Джахан не могли остаться незамеченными.
— Уже с первой вашей встречи, — продолжал между тем Абу-Тахер, — охрана донесла мне о ней. Я сочинил запутанное оправдание ее визитам и попросил смотреть на них сквозь пальцы, кроме того, запретил будить тебя по утрам. Не сомневайся, это твой дом. Но я обязан предостеречь тебя.
Омар пребывал в замешательстве. Ему не по душе была манера его друга и покровителя называть Джахан «той женщиной», да и обсуждать с кем бы то ни было свои любовные дела тоже претило. И хотя он ничего не возразил, лицо его сделалось непроницаемым.
— Знаю, это тебя обижает, и все же скажу тебе все, что велят сказать тебе мой возраст и моя должность, если уж не наша недавняя дружба. Когда ты впервые увидел ее во дворце, уже тогда в твоем взгляде сверкнуло желание. Она молода, хороша собой, тебе понравились ее стихи, подстегнула ее смелость. Однако вы по-разному повели себя при виде золота. Она сделала то, что внушило тебе отвращение, повела себя как придворная поэтесса, тогда как ты был и остался мудрецом. Говорили ли вы с ней об этом?
Омар не проронил ни слова, но Абу-Тахер прекрасно понял, каков его ответ, и продолжал:
— Часто вначале любовники избегают касаться деликатных тем, боясь разрушить хрупкое здание, возведенное со столькими предосторожностями, но я вижу: то, что отличает тебя от этой женщины, слишком важно. Вы по-разному смотрите на жизнь.
— Она женщина, и к тому же вдова. Она пытается удержаться на плаву собственными силами, мне остается лишь восхищаться ее смелостью. Можно ли упрекнуть ее в том, что она берет плату за свои стихи?
— Понимаю, — отозвался кади, довольный тем, что удалось втянуть Омара в спор. — Но не думаешь ли ты, что эта женщина способна вести иную жизнь, не придворную?
— Возможно, что нет.
— Для тебя же придворная жизнь — что нож острый, и ты не задержишься при дворе ни на день дольше положенного. Так ведь?