Страница 111 из 153
Совершенно искренне готов использовать всякого — буквально всякого, кто ему покажется полезным и на том месте, которое он считает для него подходящим.
…Когда я подумаю, сколько труда нам [надо] было, чтобы заставить принять наше постановление 9-го марта, примирить с идеей федерализма, то меня невольно поражает та легкость, с которой Врангель был бы готов, если нужно, признать сейчас независимость любой национальности, войти в соглашение с Петлюрой и Махно, прислать своим представителем в Варшаву Савинкова и, как я сам был свидетелем, предложить на место управляющего прессой еврея Пасманика. Все это он делает без малейшего усилия над собой, с той простотой, с которой действуют убежденные люди. А у него это не столько убеждение, сколько военная привычка использовать сразу все возможности»[423].
Между строк этого письма можно прочесть, почему Врангель не предложил Шульгину войти в его правительство. Тот был слишком принципиальным «антиукраинцем», что могло явно озлобить Петлюру и Махно.
Спустя три дня после встречи с Кривошеиным, у которого воевали четыре сына и двое из них погибли, Шульгин провожал Лялю в полк, на войну.
Он сидел с сыновьями на Приморском бульваре, что-то говорил, и дети что-то отвечали, смотрели на проходящих красивых женщин и мужчин в светлых одеждах с загорелыми лицами. Потом он напишет об этих минутах: «Все слабое вымерло в ужасах гражданской войны, остались самые сильные и выносливые».
Сыновья хмуро глядели на яркую толпу, она им не нравилась. Они не забыли гибели Василида, Ледяного похода, стесселиады, смерти товарищей, своих обмороженных ног, бегства от одесских чекистов. Через день-другой один из них снова будет воевать…
Их настроение передавалось отцу.
Да, нельзя предаваться неге. Там, за узким бутылочным горлышком Перекопа, не прекращается война Русской армии Врангеля с Красной армией.
Василий Витальевич и Димка попрощались с Лялей. Навсегда.
Теперь с ним остался пятнадцатилетний Дмитрий, который вскоре поступит в Морской кадетский корпус и пойдет своей непрямой дорогой. Екатерина Григорьевна находилась в Одессе, о ней ничего не было известно.
То, что произошло дальше, похоже на приключенческий роман. 42-летний Шульгин по собственной воле решил участвовать в безнадежном деле, из которого не должен был выйти живым. Может быть, у него был один шанс из ста, и то едва ли.
Как ни странно, у Василия Витальевича в Севастополе не нашлось никаких значительных дел. Газета? К журналистской работе его не тянуло, написал всего две статьи и больше не захотел. Вообще, здесь почти все газеты были левыми, как и городское самоуправление. Единственной качественной газетой была «Великая Россия». Прибывший в Севастополь старый товарищ Шульгина еще по Думе Никанор Васильевич Савич отмечал, что кадетская пресса «…десятками лет была в оппозиции и не могла сразу переменить свои привычки. Все время оттенялись лишь слабые места, лишь ошибки, только промахи»[424].
К тому же Врангель упразднил деникинский малоэффективный ОСВАГ, а «все дела о печати» передал в ведение начальника гражданского управления: «Пусть судят власть по ее действиям». При этом пропаганду населения стали вести (неумело) штабные офицеры дивизий и корпусов.
Впрочем, всё решалось не в редакциях, а на полях Таврии и под Каховкой.
Шульгин продолжил попытки спасти Филиппа Могилянского и попросил Врангеля не расстреливать одного большевика, уличенного в шпионаже. От своего имени Василий Витальевич отправил радиограмму: «Через председателя Одесской Чрезвычайной Комиссии председателю Совнаркома Украины Раковскому.
„В Севастополе военным судом приговорен к смертной казни такой-то. Предлагаю обмен на арестованного Одесской Чрезвычайной Комиссией такого-то. В случае согласия об условиях телеграфировать туда-то. Подпись“».
Радиограмма была принята, и Шульгин с надеждой ждал ответа. Прошел день, другой, третий. Ответа все не было. («Потом напряжение стало спадать и, наконец, надежда погасла, Тогда я решил действовать другим путем…»)
Его решимость действовать напролом подстегнула встреча с Леной, женой Филиппа. Она добралась в Севастополь морем из Варны, нашла Василия Витальевича на пароходе «Рион», где ему была выделена каюта, и стала расспрашивать о муже. А что он мог сказать? («Всю ночь она билась у меня в руках… Ах, проклятый мир — ты слишком жесток…»)
На следующий день Шульгин и Владимир Лазаревский, тоже его племянник, перешли на другой пароход, который должен был идти на Тендру. С небольшими затруднениями (офицерам-пассажирам и Шульгину пришлось погрузить на борт дрова) дошли до острова.
На Тендре ждало новое приключение, определившее впоследствии всю жизнь нашего героя.
Сидя в уютном кожаном кресле в кают-компании крейсера «Корнилов», Шульгин сквозь раскрытые двери услышал, как один молоденький офицер рассказывал о двух задержанных большевистских разведчиках, которых здесь, на маяке, признали «шпионами и жидами»: «Разрешите доложить… Он уже сознался, что он жид… Я думаю, что его надо бы пороть до тех пор, пока он ее не выдаст. Она тоже шпионка — это ясно…»
Шульгин вышел на мостик. Вдоль борта крейсера медленно двигалась рыбацкая шаланда, на корме сидела загорелая молодая женщина в красной косынке — шпионка.
Шаланда пришвартовалась к небольшому пароходу «Скиф».
Шульгину стало любопытно. Во-первых, неужели это шпионка? Если да, то у нее можно выведать какие-нибудь сведения.
В его незамысловатом описании можно между строк уловить, что она ему понравилась.
«Она сидела за столом в маленькой кают-компании „Скифа“ и с аппетитом кушала жареного поросенка… Видно, голодная…
Я извинился и подошел к столу. Она встала, и так мы остались стоять… Это было молодое существо… сильно загорелое, с выразительными губами… еще жирными от поросенка…»
Определенно понравилась!
Она была напугана, глядела с надеждой и вдруг спросила: «Вы не редактор „Киевлянина“?»
И оказалось, что еще в 1917 году она с сестрой дарила ему букет, а эта ее сестра в Одессе (вдруг вспомнилось!) недавно помогла Шульгину в «азбучных» делах. Это была дочь генерал-майора Мария Седельникова.
В это время из Севастополя пришла радиограмма, подтвердившая «шпионство» Марии Седельниковой. Если бы не Шульгин, ее бы расстреляли. Спустя много лет она рассказала о своем белогвардейском прошлом Николаю Брауну, добровольному помощнику престарелого Шульгина, который передал ее историю так: «Мария Дмитриевна была пулеметчицей у Корнилова и Врангеля. Интересно, что когда она пришла записываться в Добрармию к генералу Алексееву, то спросила: „Из какого оружия можно больше убить большевиков?“ Ей ответили: „Девушка, вы так молоды! Идите домой! Это не то, чем вам надо заниматься в жизни“. — „Я хочу защищать Россию!“ И тогда, иронизируя, ей сказали: „Из пулемета, конечно“. Она поняла это буквально. Пулеметчицей Мария Дмитриевна прошла всю Гражданскую войну»[425].
Не случайно Василия Витальевича однажды назвали «реакционным романтиком», его романтизм (называйте это как угодно) выразился и в попытке освободить Филиппа Могилевского. Попытка не удалась. Сначала на шлюпке офицерская команда Шульгина высадилась вблизи Одессы для разведки, затем во второй фазе операции, когда он должен был забрать своих людей, разыгралась буря, едва не потопившая утлое суденышко. На допросе в 1945 году он про Одесскую ЧК благоразумно не говорил. «При содействии Врангеля я из Севастополя снова выехал на остров Тендра и оттуда пытался принять меры к вывозу из Одессы жены и других родственников. В связи с тем, что поездку за женой я предпринял на шаланде, она окончилась серьезной неудачей. Разыгравшимся штормом шаланда была выброшена на румынский берег, и в Одессу я не попал. С этого момента началась моя эмиграция»[426].
423
«Совершенно лично и доверительно!» T. 1. С. 239–241.
424
Савич В. Н. Указ. соч. С. 388.
425
Желтов В. Пред судом истории — депутат Государственной думы // Сибирские огни. 2008. № 9. — http://www.sibogni.ru/archive/87/1046
426
Тюремная одиссея Василия Шульгина. С. 171.