Страница 110 из 153
На острове Тендра был пост, беглецов допросили и направили к командующему белым флотом адмиралу Саблину на яхту «Лукулл». На ней они и прибыли в Севастополь.
Шульгина встретили как вернувшегося с того света. На дверях одного дома он прочел табличку «Редакция „Великой России“. Основана В. В. Шульгиным».
Потом — особняк, у которого стояли казаки конвоя, Ставка Верховного главнокомандующего Врангеля. После добровольного ухода Деникина он встал во главе армии.
В приемной Шульгин встретил многих знакомых — вот генерал Драгомиров, вот Кривошеин — помощник Врангеля по гражданской части, премьер-министр, вот академик Струве…
«Отворяется дверь, и на пороге появляется высокая фигура того, кого со злости большевики называют „крымским ханом“…»
Врангель рассказал о своих планах:
«Когда я принял командование, дело было очень безнадежно… Но я хотел хоть остановить это позорище, это безобразие, которое происходило… Уйти, но хоть, по крайней мере, с честью… И спасти, наконец, то, что можно… Словом, прекратить кабак…
Я добиваюсь, чтобы в Крыму, чтобы хоть на этом клочке, сделать жизнь возможной… Ну, словом, чтобы, так сказать, — показать остальной России… вот у вас там коммунизм, то есть голод и Чрезвычайка, а здесь: идет земельная реформа, вводится волостное земство, заводится порядок и возможная свобода… Никто тебя не душит, никто тебя не мучает — живи, как жилось…
Я стою за свободную торговлю. Надоели мне эти крики про дороговизну смертельно. Публика требует, чтобы я ввел твердые цены. Вздор. Это попробовано, от твердых цен цены только растут. Я иду другим путем, правительство выступает как крупный конкурент, выбрасывая на рынок много дешевого хлеба. Этим я понижаю цены. И хлеб у меня, сравнительно с другими предметами, не дорог. А это главное…
Я себе представляю Россию в виде целого ряда областей, которым будут предоставлены широкие права. Начало этому — волостное земство, которое я ввожу в Крыму. Потом из волостных земств надо строить уездные, а из уездного земства — областные собрания…
Когда области устроятся, тогда вот от этих самых волостных или уездных собраний будут посланы представители в какое-то Общероссийское Собрание, вот оно и решит…»[418]
Шульгин глухо упоминает о том, что задал генералу какие-то «секретные» вопросы.
Наверное, о восстановлении монархии и о возможной коронации Врангеля.
В глазах Василия Витальевича династия Романовых уже утратила волевой импульс, необходимый для управления Россией, а Врангель был подобен легендарному Рюрику…
Но монархия была жизненно необходима! Если эта догадка верна, то генерал утвердительно ответил на вопрос о монархии и отрицательно — о своей персоне.
После встречи с Врангелем Шульгин долго разговаривал с Кривошеиным. Из раскрытого окна была видна бухта, блестело море, соратник Столыпина говорил о чуде — о возрождении армии на этом клочке суши. («И что бы ни случилось, я всегда буду считать это чудом…») Конечно, в России чудеса бывают, хоть и не каждый день, но бывают; ведь, как говорил фельдмаршал Миних, она напрямую управляется самим Господом Богом.
Надо сидеть в Крыму и ждать. Пусть это будет маленькая Россия, где людям живется лучше, чем в большой. Поэтому Кривошеин торопится провести земельную реформу, отдать землю мужикам, ввести волостное земство, чтобы они самоуправлялись на своей земле…
Но как мешает бедность! Материальная и культурная. И мало толковых администраторов. Всего мало.
Кривошеин разволновался: «Трагедия наша в том, что у нас невыносимые соотношения бюджетов военного и гражданского. Если бы мы не вели войны и были просто маленьким государством, под названием Таврия, то у нас концы сходились бы. Нормальные расходы у нас очень небольшие. Нас истощает война. Армия, которую мы содержим, совершенно непосильна для этого клочка земли. И вот причина, почему нам надо периодически, хотя бы набегами, вырываться…»[419]
Врангелевскому Крыму, казалось бы, повезло: правительство Франции признало Врангеля «правителем Юга России» и обещало вооружить его армию.
Взамен российская сторона признала «…все обязательства России и ее городов по отношению к Франции с приоритетом и уплатой процентов на проценты». Долги должны были выплачиваться в течение 35 лет исходя из ставки в 6,5 процента годовых. Выплата эта должна была гарантироваться предоставлением Франции в эксплуатацию всех железных дорог Европейской России, предоставлением всего экспортируемого с Украины и Кубани зерна,¾ добычи нефти и бензина, ¼ добытого в Донбассе угля, права на взимание таможенных и портовых сборов во всех портах Черного и Азовского морей. Особым пунктом оговаривалось, что «…при русских министерствах финансов, торговли и промышленности в будущем учреждаются французские финансовые и коммерческие канцелярии»[420].
То есть экономика бралась под контроль Парижа. Но пришлось согласиться, выбора не было. Благодаря личному знакомству П. Б. Струве с Пети́, начальником канцелярии французского премьер-министра Мильерана, женатого на русской Софье Григорьевне Балаховской, удалось добиться хоть такого соглашения.
И этот договор в Крыму считали спасительным, ибо он оставлял надежду.
Уже после окончания Гражданской войны летописцы Белого движения с горечью отмечали, что союзники были «…вовсе не намерены оказать бескорыстную помощь России… В Закавказье Англия покровительствовала независимой Грузии и не допускала Добровольческих войск для занятия Баку. На севере генерал Марш предал армию генерала Юденича и поддержал образование независимых Латвии и Эстонии»[421].
Какими наивными людьми оказались белогвардейцы!
К тому же Врангелю пришлось заключать соглашение с Петлюрой, признавать независимость Украины во внутреннем устройстве (подобно казачьим областям), заключать договор с украинской армией о взаимодействии против большевиков под эгидой французского командования. При Деникине такое было бы немыслимым[422].
Выходит, Врангель переступил невидимую запретную черту? Но это не так.
В. А. Маклаков, побывавший в Крыму у Врангеля, написал Б. А. Бахметеву 21 октября 1920 года: «Врангеля я раньше не знал; это человек очень колоритный и живая противоположность Деникина. Врангель представляет любопытный тип человека, который делает совершенно новое дело, работает совершенно новыми для себя приемами и еще не успел в этом новом деле ни усомниться, ни разочароваться. Я не буду говорить о нем как о военном, слыхал от всех, что здесь у него значительные дарования и глазомер, быстрота и натиск, большое воображение со столь же большой осторожностью, смелость и решительность и легендарная осторожность. Вот те своеобразные качества, которые внушают к нему большое доверие. Он настоящий военный, любит военное дело и, в сущности, конечно, предпочел бы заниматься только им. Судьба заставила его быть политиком, и в этой новой для него роли политического деятеля во время революции он сумел довольно быстро разобраться и найти подходящий курс; он нашел его, вероятно, также отчасти интуитивным путем, отчасти тем применением здравого смысла, в котором Наполеон видел весь смысл военного гения. Он оценил имеющиеся в его распоряжении средства, наличные возможности и, оставляя в стороне всякие симпатии и антипатии, сознательно и без всякого зубовного скрежета, не насилуя себя и не притворяясь, пользуется всеми средствами для достижения поставленной им цели. Как военному приходится пользоваться и солдатами, и шпионами, и народными восстаниями, и ядовитыми газами, всем, всем, что может ему помочь, так и Врангель в своей политической задаче также спокойно пользуется всем тем, что может оказаться полезным для главной цели: избавить Россию от большевизма. В этом отношении спор может быть с ним только об одном — о вопросе факта, что может быть полезно и что вредно, никогда о вопросах симпатии…
418
Шульгин В. В. Дни. 1920 год. С. 462–464.
419
Там же. С. 465–466.
420
Якушкин Е. Французская интервенция на Юге. М., 1929. С. 77.
421
Даватц В., Львов Н. Русская армия на чужбине // Русская армия на чужбине /Сост. С. В. Волков. М., 2003. С. 38.
422
Кривошеин К. А. Александр Васильевич Кривошеин. Судьба российского реформатора. М., 1993. С. 254.