Страница 5 из 23
Здравствуй.
Долго раздумывал, писать или нет. Когда узнал, как все было, я тебя проклял – за то, что помешал уйти. Не знаю, есть Бог или нет, но оставалась надежда ТАМ встретиться с НИМИ. Потом понял, что не прав. Прости. Значит, суждено все начать заново и прожить другую жизнь. То, чему нас учили и чему я потом стал учить других – сплошное вранье. Значит, врать больше не надо. Здесь, где я живу, не врут. В городе я умер, а здесь опять родился. И тут ОНИ гораздо ближе ко мне. Спасибо тебе. Захочешь, приезжай в любое время – порыбачить, отдохнуть. Если что-то случится, обязательно позови. Не люблю оставаться в должниках.
С тех пор прошло много лет. Рязанцев так и не собрался в гости к Павлову. Тот иногда присылал поздравительные открытки на праздники. Николай спохватывался и писал в ответ шутливо-извиняющиеся письма. Странно, он, вопреки здравому смыслу, испытывал некое неосознанное чувство вины перед бывшим однокашником. Быть может, из-за того, что его собственная жизнь складывалась вполне удачно. Но если заглянуть глубже, виноватое ощущение происходило от другого: Рязанцев не мог забыть судорожного спазма отвращения, который испытал, поддерживая дергающиеся ноги висельника. Он старался не вспоминать, как в ту секунду в голове мелькнула мысль: на кой черт я сюда сунулся… или хотя бы позже… Он не сделал ничего плохого, его считали героем. Но он-то знал, что он не герой.
Изредка они встречались – по случайности и на считанные минуты. С каждым разом Павлова узнать становилось трудней. Он окончательно превратился в таежника, не сохранив во внешности и следа от былого. Речь его тоже изменилась, в ней смешались таежный говор и обороты несостоявшегося кандидата наук, причем первое все более преобладало над вторым. Они обнимались. Володька неизменно звал в гости. Николай обещал и сам верил в то, что приедет. Но жизнь вела их разными дорогами.
4
Железнодорожную станцию отделяли от Приреченска полтора десятка километров. Выходя из вагона, Рязанцев прикинул, как ему теперь добираться до Учума. С вокзала в город ходил автобус, а там, наверно, придется катером.
Он, ежась от утренней прохлады, вскинул на плечи новенький рюкзак, одернул ветровку и направился к автобусной остановке. У края перрона дорогу ему преградил рослый бородатый мужик. Рязанцев хотел его обойти, но незнакомец сделал шаг в ту же сторону.
– Извините… – сказал Николай.
– Не извиняем, – мужик сгреб приезжего в объятия. – В упор уже не узнаёт!
– Володя?! – накрепко зажатый Рязанцев только и смог, что хлопнуть приятеля по спине. – А я соображаю: на собаках к тебе сподручней или на оленях?
– На такси. – Владимир отпустил гостя и указал на припаркованный у края остановки пыльный «уазик». – Вишь, лэндкрузер поджидает. Я тебя тоже не сразу признал. Исхудал, черт.
– Ты как здесь оказался?
– Был вчера в Приреченске, дай, думаю, позвоню. Хорошо, ты адрес и телефон в письме указал. Мне какой-то балдой мужик ответил, что ты уже уехал. Я и решил встретить. А то еще заблудишься.
Рязанцев критически оглядел раздолбанный УАЗ.
– Казенный?
– Ага, дождешься! Купил по дешевке, когда леспромхоз обанкротился и пошел с молотка.
На развилке трасс «уазик» свернул направо, в сторону Индустриального, и резво побежал по асфальтовой полосе.
– Ишь ты, какая дорога приличная, – удивился Рязанцев.
– Олени все подохли, пришлось заасфальтировать, – объяснил Павлов. – Вы там, в крайцентре, совсем одичали.
По обеим сторонам тянулось унылое мелколесье. Прошлогодние гари, заросшие высокой травой, топорщились черными кольями сгоревших стволов. Окрестности нагоняли бы тоску, если бы не осеннее разноцветье листвы под прохладным солнцем, взбирающимся на густо-голубой небосвод,. Мелькнувшие в стороне очертания придорожного поселка резанули глаз развалинами какого-то промышленного сооружения – пустые окна, крошащийся бетон, красное от ржавчины железо.
– Невеселые у вас пейзажи, – сказал Рязанцев.
Павлов пожал плечами.
– В крайцентре, ясно море, жить веселей. Ты отчего так редко в газете пишешь?
– Вы тут еще и газеты читаете?
– Нынешние читать вредно. Глисты в мозгах могут завестись. Но вашу поселковая администрация выписывает. Просматриваю иногда. Занятные у тебя сочинения.
– Всю душу вымотали! Я в редакции на договор перешел, чтоб никакой обязаловки. Закидываю иногда материальцы, чтоб редакторат меня не позабыл. Попробовал бизнес, но… ты же письмо читал.
– Чем теперь думаешь заняться?
– Пока не знаю.
Павлов помолчал.
– Совсем здоровьишко прижало?
– Не без того.
Они опять какое-то время ехали молча. Затянувшуюся паузу нарушил Владимир.
– Ты в письме про корейца спрашивал. Есть у нас такой кореец, в соседнем с Учумом селе живет. Ты уверен, что у тебя… то самое?
– Ладно, Володя, давай без деликатностей. У меня дело такое. Семь лет назад начала побаливать голова. Я сперва не обращал внимания, потому что болело не регулярно, от случая к случаю. Позже думал – переутомился. В последнее время то пытался в Ларискин бизнес врасти, то кредитор со мной разборки затеял – сплошные стрессы, никакая голова не выдержит.
– Слыхал я, жена твоя теперь крутая бизнес-леди, – вставил Павлов.
– Да уж, куда круче. Я с ней развелся.
– Вот те здрассте!.. – Владимир хлопнул ладонью по баранке. – И чего ради?
– Потом расскажу. В общем, пошел к врачам, пообследовали. И направили в онкологию. Приятное такое, понимаешь, местечко! Там тоже просвечивали, анализы сдал все, какие можно, – кроме спермы! В итоге побеседовали мы с профессором – местное светило – и он огласил приговор: дескать, есть у вас опухоль в мозгу и, судя по всему, уже давно. Что давно – это и плохо, и хорошо. Злокачественная она или нет, сказать трудно, а череп сверлить не советую. Раз давно с ней живете, лучше не трогайте. Может, конечно, прогрессировать, а можете и еще двадцать лет протянуть. Одним словом, не чини, что работает. Я и не стал. Глотал всякие таблетки. Но вскоре опять прихватило – не как раньше, терпения нет! В Удачинске шикарный онкоцентр отгрохали. Но ходить туда, сам понимаешь, радости никакой. Начнут лучами прижигать, химией травить, головенку долбить. Непременно пройдут все болячки – мертвые не потеют. И тут мне одна журналистка рассказала про этого корейца…
– Так вот, про корейца, – перебил Павлов. – Он вообще-то врачеванием нелегально занимается. Ни образования у него, ни лицензии. Какая-то восточная медицина. А может и не восточная, и не медицина вовсе. Но люди его хвалят, потому что вроде помогает. Не знаю я, вылечил он кому-нибудь рак, но обращались к нему с таким диагнозом. Известно, определенный процент сам собой выздоравливает. Ну, вот и у него кто-то выздоровел. Может, благодаря лечению, может – вопреки. Но молва разнеслась. Мы его непременно навестим.
– Дорого берет?
– С тебя – ничего. Он охотник, в разные передряги попадал. А я его разок-другой выручил. Так что не волнуйся. Правильно сделал, что приехал.
5
«Уазик» проскочил Индустриальный, оставив позади его пятиэтажки и бездымные трубы полумертвого завода, перемахнул мост через неширокую речку, сбегающую с дальних сопок, и запрыгал по ухабам грунтовки, сменившей асфальт. Заросли по сторонам дороги сгустились и стали выше, пока наконец не превратились в настоящую тайгу.
Потом пошел глухой проселок посреди нетронутого березняка. От частого белостволья, образующего полупрозрачную чащу, зарябило в глазах. Вскоре машина выскочила на берег бескрайнего озера, свинцово поблескивавшего под полуденным солнцем. Вдоль берега, омытого ленивой волной, шла автомобильная колея, и Павлов свернул на нее.
– Ты и забрался, – усмехнулся Рязанцев.
Они еще долго колесили по каким-то малопроезжим дорогам, то спускавшимся к воде, то взбиравшимся на склоны прибрежных сопок. За очередным поворотам у обочины объявился сине-желтый мотоцикл «Урал». Рядом торчал некто не первой молодости в поношенном милицейском мундире с погонами старшего лейтенанта, без фуражки и в белых кроссовках вместо форменной обуви.