Страница 4 из 23
Рязанцев с самого начала знал, чем окончится их разговор. И еще он знал, что никогда не переедет к Кате – для своей и ее же пользы. Зеркальные шкафы, пластиковые окна, бразильские телесериалы и «Фабрика звезд», которые всецело занимали Катю помимо ее работы, свели бы Рязанцева с ума в первый же месяц. С Катей у него был прекрасный секс, до и после которого – пустота.
– Ладно, – сказал Рязанцев, – строй свои шкафы. А я съезжу.
– Ты бы лучше к врачу сходил. Голова болит?
– Она у меня уже семь лет болит. А то не болит. Мне умный телемастер как-то посоветовал: не чини того, что работает.
– Но у тебя же там…
Он не дослушал.
– Ладно. Пока. Перезвоню.
И дал отбой.
Из прихожей донеслось поскрипывание ключа в замочной скважине. Дверь распахнулась, и в квартиру ввалился хозяин, приютивший Рязанцева в час невзгод. Отчего было и не приютить собрата по перу? Жил человек одиноко, жена от него ушла. Потому что был когда-то хорошим журналистом, да подсел на стакан.
– Я думал, ты на работе, – приветствовал пришельца Рязанцев.
– Да в нашей брехаловке сдал заметку и гуляй себе! – Хозяин квартиры, шелестя истрепанным полиэтиленовым пакетом, шмыгнул на кухню. – Может, по рюмашке?
– Нет, спасибо.
– А я расслаблюсь. Продолбался с очерком – нервы на взводе... Не передумаешь?
Рязанцев отмахнулся. Он знал, что ни с каким очерком человек не долбался. Потому что в ведомственной газетенке, где он ныне состоял, отродясь никаких очерков не печатали. Просто с утра опять хотелось опохмелиться. Ну – его дело. Взрослый дядя, поздно перевоспитывать.
Хозяин вдруг явился из кухни, распространяя свежий перегар и помахивая почтовым конвертом.
– Чуть не забыл. Табе пакет!
– Не табе, а вам, – вяло подыграл Рязанцев.
– А нам-то он на хрена! – довольно гыгыкнул хозяин. И, всмотревшись в обратный адрес, удивился: – Поселок Учум Приреченского района. Даже не слыхал о таком. Как они тебя здесь нашли?
– Я туда писал и дал твой адрес.
– А-а. Бабе, наверно?
– Деду. – Рязанцева коробило качество юмора коллеги, которое все заметнее становилось обратно пропорциональным количеству выпитого.
– Ну так что? Может, все-таки это самое?..
– Давай, я с тобой посижу, чтоб не одиноко хлебать, – предложил Рязанцев, распечатывая конверт. В нем обнаружился тетрадный лист с единственным словом, выведенным синей пастой: «Жду».
3
Коля Рязанцев и Володя Павлов учились на одном факультете Удачинского университета, хоть и на разных курсах. Павлов был на два года старше. Здоровались в коридорах альма матер, но большой дружбы между ними не водилось. Рязанцев к этому времени уже вовсю публиковался в краевой молодежной газете, которая еще не переключилась с вранья про студенческие стройортряды на выдумки про сексуальных маньяков и даже печатала иногда сочинения начинающих литераторов. Рассказы и стихи принесли Рязанцеву первую известность – как он не без кокетства выражался, в масштабах ближних огородов. За Николаем утвердилась репутация юного, подающего надежды дарования.
Павлов предпочитал науку. На последнем курсе он женился и после госов остался на кафедре – ему давно прочили аспирантуру. Когда родилась дочка, молодой семье выделили отдельную комнату в общежитии. Рязанцев при встрече привычно протягивал Павлову руку, но теперь с некоторой опаской студента перед «преподом».
Перед своим выпуском женился и Николай – на Лариске, студентке другого факультета. Она и тогда была жутко красива и сексуальна, а Рязанцеву казалось, что у будущего писателя и публициста жена должна быть именно такой – чтобы обрамлять талант.
А через пару лет до Рязанцева, работавшего в той самой «молодежке», дошла страшная весть: жену и дочку Володьки Павлова смел на пешеходном переходе какой-то пьяный водила из народившихся кооператоров. Они поголовно обзавелись потрепанными «иномарками», а некоторые в угаре «второго нэпа» решили, что никакие законы им не писаны, включая правила дорожного движения.
На похоронах на Володю было страшно смотреть. Он сам походил на живой труп из фильма ужасов: за все время не проронил ни слова и вообще плохо отражал происходящее. Его опекали близкие. Рязанцев в их число не входил да и не стремился прикоснуться к чужому горю. Какой-то брезгливый страх заставлял его держаться в стороне. Когда вернулись с кладбища, Николай на поминки не пошел, отправился с бывшим сокурсником в одну из расплодившихся забегаловок – снимать стресс. Там, под коньячок, душераздирающие картины погребения расплылись, а разговор о переменах, со всех сторон напирающих на замшелый сруб действительности, окончательно стер их из памяти.
Через день-другой Рязанцев почти забыл о трагедии.
То, что произошло дальше, он всегда считал случайностью, хоть многие полагали, что это судьба. Неделю спустя Николаю поручили сделать репортаж о молодежном дискуссионном клубе под выразительным по тем временам названием «Взгляд». Клуб, едва народившись в стенах родного университета, немедленно схватился с администрацией вуза, и гласность, которую с упоением отстаивали мятежные участники дискуссий, явилась им на помощь в лице молодежной газеты.
В поисках клубных активистов Рязанцев бродил по этажам общаги, но вместо борцов за демократию ему все время попадались какие-то сонные девицы, прогуливающие лекции после веселой ночи. Редкие номера на дверях окончательно все запутали.
Николай толкнул одну из дверей, шагнул в комнату. И обмер. То, что он увидел, походило на кошмарный сон: в веревочной петле, привязанной к трубе, проходившей под потолком, конвульсивно билось человеческое тело. Рядом валялся опрокинутый стул.
Поборов остолбенение, Николай бросился к висельнику, обхватил слабо брыкающиеся ноги и приподнял тяжелое тело. Ужас и отвращение помешали сперва сообразить, в какое положение он попал: поддерживая человека в петле, невозможно освободить его из удавки. Но нельзя же до бесконечности изображать кариатиду. Инстинкт подсказал простейший выход: Рязанцев завопил что было мочи, такого крика не услышать просто не могли.
Николай с трудом припоминал впоследствии, как в комнату вбежали люди, подставили стул, на который кто-то взгромоздился с ржавым кухонным ножом в руках. Рухнувшее тело бережно подхватили и перенесли на кровать. Кто-то рявкнул: «Отвалите, бля! Искусственное дыхание делать!..»
Рязанцев, колотясь от озноба, бесцельно топтался посреди комнаты, пока не приехала «скорая». Когда койку окружили медики, висельник уже дышал ровно, хоть и не пришел в себя. После уколов и прочего, врач обернулся.
– Кто его нашел?
Указали на Николая.
– Ну, парень, он тебе по гроб жизни обязан. Вовремя ты. Возможно, и дураком не останется.
Только тут до Николая дошло, что тело на койке – не кто иной, как Володька Павлов. И нет никакой загадки в его попытке расквитаться с жизнью.
…Рязанцев, проклиная все на свете, месяц пожинал славу. Он, действительно, поспел в самый раз. Асфиксия и вызванное ей кислородное голодание мозга оказались краткосрочными и не привели к тяжелым последствиям. Спасенные из петли в первые дни нередко ведут себя, как идиоты, а иногда умственные расстройства остаются на всю жизнь. Павлова бог как будто миловал. В больничной палате он вскоре очнулся и, хоть разговаривать ни с кем не хотел, никаких явных отклонений у него не наблюдалось.
Рязанцева без конца уговаривали навестить Володю. Но лишь представив сцену: избавитель у ложа спасенного – Николай отказывался наотрез.
А вскоре до него дошли слухи, что Павлов, оклемавшись, всех удивил: оставил кафедру, начатую кандидатскую, поступил на какие-то курсы и, окончив их, уехал егерем в глухую тайгу. Куда именно – никто толком не знал. Николай только пожал плечами: хорошо, хоть в монастырь не подался.
Через несколько месяцев ему пришло письмо. Прочитав обратный адрес, Николай удивился. Никаких знакомцев в неведомом Учуме у него отродясь не бывало. Письмо оказалось от Павлова.