Страница 136 из 150
XXXVIII
Наступил рассвет, а Чарльз все еще был жив. Тем не менее он спустился в недра пирамиды, захватив с собой дневник, ибо был убежден, что это его последний день на Земле, которую ему с каждым разом стало все трудней узнавать. Всю ночь он метался в жару, дрожал от лихорадки, бился в конвульсиях на своем тюфячке, ожидая неминуемого конца, и в таком состоянии был вынужден отправиться на работу под пристальными взглядами марсиан, которые, должно быть, только и ждали, чтобы он упал. Но, к собственному удивлению, он по-прежнему держался на ногах и, перекатывая бочонки, заставлял себя крепиться и время от времени вспоминал, что должен сохранить хоть немножко сил на то, чтобы спрятать дневник.
Когда под вечер он чуть живой поднялся на поверхность, то, пошатываясь, направился к питательным машинам, где несколько заключенных уже стояли за второй ежедневной порцией еды, чтобы после этого разойтись по своим камерам. Чарльз не задержался возле них, а зашагал дальше, туда, где они не могли его увидеть, и остановился в нескольких метрах от того места, где, по его расчетам, проходила невидимая линия, включавшая ошейник. Дрожащими руками он выкопал в земле ямку и, убедившись, что никто на него не смотрит, спрятал в ней дневник. Конечно, лучше было бы доверить его почтовому голубю, чтобы тот, продемонстрировав свою выносливость, доставил дневник в одну из стран старой Европы, где еще остались свободные люди, но поскольку такого голубя у него под рукой не оказалось и он не знал, где искать людей, сумевших не попасть в лапы к марсианам, то пришлось довольствоваться тем, что есть, и закопать дневник на территории лагеря. Он положил сверху несколько камней и долго смотрел на маленький холмик. Непонятно, для кого он это делал. Весьма вероятно, что дневник так никто и не обнаружит, и время развеет его страницы, прежде чем они будут прочитаны. А возможно, через несколько дней на него случайно наткнется кто-нибудь из марсиан и, не задумываясь, сожжет. В конце концов, это лучше, чем если бы марсианин стал читать его вслух своим собратьям, насмехаясь над жалкой прозой, над недалекими рассуждениями о любви и тщетными усилиями, предпринятыми маленькой группой, чтобы ускользнуть от неизбежного. Да какая разница, найдут дневник или нет, подумал он, и ему вдруг стало стыдно за то, с какой целью он его на самом деле писал. Не для того, чтобы увековечить историю любви Гиллиама и Эммы или изложить на бумаге то, что ему удалось узнать о марсианах. Нет, если честно, им руководил все тот же эгоизм, который всегда присутствовал в его поступках: он хотел изобразить себя в выгодном свете, известить мир единственным доступным ему способом о том, что, хотя он и растратил жизнь впустую, но, по крайней мере в свои последние дни, сумел исправиться и вел себя так, как и должны себя вести все достойные люди.
Ну что же, если все делалось для этого, то он добился своего и теперь мог лечь и умереть. Именно этого требовало его тело: полного, целительного, постоянного покоя, какой могла предоставить лишь смерть. Чарльз улыбнулся закату, обнажив голые старческие десны, где не осталось уже ни одного зуба. Да, так он и сделает. Вернется в свою камеру, ляжет на койку и будет ждать смерти, которая не замедлит постучать в его дверь. А утром, когда рассветет, или даже раньше, ошейник нарушит его вечный сон и подарит ему посмертную прогулку по лагерю, потому что он должен до конца выполнить свое предназначение и превратиться в корм для тех, кто останется жить. Так закончит свои дни Чарльз Уинслоу.
Шатаясь из стороны в сторону, он направился в свою камеру. У него уже ни на что не оставалось сил, и он подумал, что это отчасти снимает ответственность, возложенную на него плавающим в аквариуме обнаженным телом Клер: должен ли он сообщить капитану Шеклтону, что его жена мертва, если не хуже, и тем самым лишить того надежды на встречу с ней? Чарльз знал, что если так поступит, то отнимет у капитана единственное, что, как он подозревал, поддерживало того в этой жизни. Но разве капитан не заслуживал тоже отдыха? Конечно, заслуживал, и Чарльз с помощью нескольких слов мог предоставить ему право сдаться, сложить оружие. Сомнения будоражили его всю ночь, наступило утро, а он все еще не принял решения. Однако, как бы ни пытался он сейчас убедить себя в том, что у него не хватит сил дойти до камеры Шеклтона, эта отговорка оказывалась слишком слабой, чтобы успокоить его совесть. Каким бы немощным он себя ни чувствовал, он в состоянии пойти к капитану и рассказать ему то, что видел, избавив себя тем самым от ненужных терзаний. Возможно, как только Шеклтон узнает, что Клер находится внутри пирамиды, он попытается спуститься туда, и ошейник начнет душить его и задушит, если он будет упорствовать. Но это уже не важно. Очевидно, что никакого восстания никогда не будет, с горечью признал Чарльз, и что марсиане останутся полновластными хозяевами и владыками Земли до конца своих времен. Дело зашло слишком далеко, чтобы кто-то мог исправить положение. Обреченной планете уже не были нужны герои. Поэтому Чарльз рассудил, что пришла пора предоставить отважному капитану Шеклтону свободу, единственную, на какую мог теперь рассчитывать человек: свободу определять, хочет ли он жить дальше. Укрепившись в своем решении, он повернулся и заковылял к бараку, расположенному в противоположном углу лагеря.
И все-таки он плохо рассчитал свои силы. Капитан прервал упражнения, которые выполнял у входа в камеру, когда увидел упавшего в нескольких метрах от барака Чарльза. Он быстро спустился по лестнице, взвалил безжизненное тело на плечи и принес в камеру, где осторожно опустил на койку. Потом приложил ладонь к его лбу, раскаленному, словно кипящий чайник, и понял, что Чарльзу уже ничем не помочь: ему оставалось жить считанные минуты, если не секунды. Шеклтон сел рядом с ним и взял за руку. Чарльз еле слышно застонал и стал постепенно приходить в себя. Его глаза искали Шеклтона.
— Я умираю, капитан… — прошептал он, когда наконец смог взглянуть в лицо своему другу. — Мое бедное тело уже не выдерживает.
Капитан сочувственно посмотрел на него и еще крепче сжал ему руку, но ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Вот Чарльзу действительно было что сказать Шеклтону перед смертью, и он не преминул воспользоваться этой возможностью. Со слабым стоном прочистив горло, он начал с извинений, которые давно хотел принести Шеклтону:
— Мне очень жаль, что я разлучил вас с Клер в тот день, капитан, — с немалым усилием проговорил он. — И поступил так совершенно напрасно. Мне не следовало бы нарушать эти последние мгновения, когда вы были вместе. Но заверяю, что поступил так не из злости или каприза. Я был абсолютно уверен, что вы призваны разгромить марсиан. Будущее об этом свидетельствовало, помните? — Он попытался улыбнуться собственной шутке, но лишь болезненно скривился. — И я до сих пор не понимаю, какого черта этого не случилось и почему будущее, откуда вы явились, не осуществится, хотя оба мы в нем побывали.
Шеклтон недовольно заерзал на стуле, но промолчал.
— К счастью, мне уже недолго осталось задаваться вопросами, почему все оказалось не таким, каким должно было быть, и, по-моему, я с лихвой заплатил за то зло, за те ошибки, что успел натворить в этом мире. Я так устал, Дерек… Единственное, чего я сейчас хочу, это отдохнуть… — Чарльз поискал его блуждающим взглядом, словно между ними вдруг возникла густая пелена, скрывшая капитана. — И тебе тоже это требуется, Дерек… Покорись, капитан. Тебе незачем дальше бороться, мой друг. Уже незачем. Послушай меня… Я должен кое-что тебе рассказать…
Внезапный приступ кашля сотряс его легкие, он забился на матрасе, и по его подбородку и шее медленно потекли струйки крови, оставляя на коже зеленоватые маслянистые следы. Капитан поспешил усадить его, чтобы он не захлебнулся собственной кровью, и, пока продолжался приступ, поддерживал в таком положении, глядя на него с бесконечной жалостью. Когда кашель прекратился, Чарльз в изнеможении закрыл глаза, и Шеклтон вновь с величайшей осторожностью уложил его. Дыхание у больного было таким слабым, что в какой-то момент капитан решил, что он умер, но, нагнувшись над его окровавленными губами, почувствовал, что он еще дышит, правда, очень часто и неглубоко. Шеклтон грустно вгляделся в своего друга и покачал головой. Потом встал и подошел к столику, стоявшему в противоположном конце камеры.