Дремучий случай

Как же можно быть таким трусом?

— Да я это… просто… спросил просто… — забормотал он.

Я не стал слушать этот лепет и двинулся к двери. Саня Мох был одним из тех, кого можно назвать разве что хулиганом, вот стекла побить или матерное слово на заборе написать — это для него, а вот подумать головой — так это зачем? Разве голова не для того, чтобы черные очки цеплять? В принципе не понимаю, чего такой, как он, в школе после девятого класса делает. Ушел бы и работу какую-нибудь нашел, где мозги не требуются, так нет же, сидит тут, штаны просиживает и учителям нервы трепет.

Я уже был возле двери класса, когда меня окликнул наш физик Алексей Дмитриевич Бендин. Он был одним из немногих наших преподавателей, кого я действительно уважал. Дельный мужик, понимающий, если видит, что у ученика ночь бессонная была, в жизни не спросит и вопросов по поводу прогула задавать не станет, знает же, что правду все равно мало кто скажет.

— Рома, можно тебя на минутку? — позвал он.

Вот же дремучий случай! Я остановился и отошел от прохода, пропуская, выходивших вслед за мной девчонок и Мохова, который от моего тяжелого взгляда втянул голову в плечи.

— Дверь прикрой, — попросил Алексей Дмитриевич.

Я послушно кивнул и выполнил просьбу. Что-то мне все это не нравилось. Чего это он? Что я на этот раз сделал? Да я вообще ничего не делал, в школе я хороший мальчик, только ленивый, не хватало еще, чтоб исключили.

Выражение лица физика мне не нравилось.

— Что вы хотели? — недоуменно спросил я.

Он задумчиво пожевал губу, внимательно глядя на меня. Потом сказал:

— Хотел. Можно с тобой поговорить? Не будешь играть в ежа и ощетиниваться?

Хм, забавное сравнение.

— Смотря что скажите, — честно ответил я, не став напоминать, что у ежа иголки, а не щетина.

— В городе орудует банда подростков, — без дальнейших предисловий начал Бендин. — Очищают машины, иногда угоняют, мастерски отключают сигнализацию… Слышал?

Он внимательно следил за моей реакцией. Видимо, ему казалось, что у него не глаза, а рентген.

Интересно, чего он ждал? Что я расплачусь, упаду на колени и во всем признаюсь? Совершенно глупое предположение.

— Слышал, — сухо ответил я.

— Говорят, главарь этой банды — некто Змей, больше об этих преступниках ничего не известно.

Я еле сдержался, чтобы не присвистнуть. И оттуда же растут ноги у такой интересной информации? Это уже не пустые слухи, появляющиеся время от времени и уже порядком надоевшие, это факты.

Я устало потер переносицу. Мне бы сейчас поспать, а не лекции выслушивать.

— Зачем вы мне это говорите? — хмуро поинтересовался я. — Я знаю не больше вас. Но ни у вас, ни у меня нет автомобилей, так что нам банда Змея не опасна.

Алексей Дмитриевич покачал головой, видимо, он ожидал, что я буду более сговорчивым, но у меня не было ни малейшего желания ни каяться, ни строить из себя дурочка.

— Ромка, ты же умный парень, доиграться не боишься?

Вопреки его ожиданиям я не отвел взгляда и не стал уверять, что я тут не при чем. Его вопрос меня скорее позабавил. Не боятся только дураки, и я это четко знал.

— До чертиков, — честно ответил я.

Физик подошел ближе и протянул руку к моей шее. Душить меня собрался? Нелепая мысль пробежала и скрылась. Что за ерунда? Учителя учеников не душат, разве что сумасшедшие, а Алексея Дмитриевича психом я не считал.

Я не шелохнулся.

Оказалось, что он потянулся вовсе не к моей шее, вернее не совсем к ней, а к золотому кулону на цепочке.

Его подарила мама, когда мне было лет шесть. Мы пошли в террариум, где я впервые увидел змей вживую, и немедленно заявил, что хочу держать такую на балконе. Маме стоило больших усилий, чтобы убедить меня, что нашей 'теплой' зимой змея на балконе помрет, да и правильно кормить мы ее не сможем. Словом, реву было много. Рыдал, естественно, я. А знаете, как обидно было? Это детская травма, между прочим. Я потом еще полгода вспоминал змею и то, как я хочу себе такую. А на новый год мама подарила мне цепочку с кулоном. Маленьким детям обычно украшения не дарят, скорее машинки и пистолеты, но этим подарком она мне угодила, потому что на круглом кулоне была изображена кобра. Я был дико счастлив, всем показывал подарок и говорил, что у меня теперь есть собственный змей, которого почему-то назвал Петрушкой.

Я улыбнулся про себя этому воспоминанию. Кулон — это единственное, что осталось от мамы.

Именно из-за этого кулона в банде меня и звали Змеем, хотя никто и понятия не имел, почему я никогда его не снимал.

Я просто восхитился мозгами Бендина. Связать мой кулон и банду Змея — это еще додуматься надо. Конечно, в такие доказательства мало кто поверит, но тем не менее. И ведь он не просто предположил, он был абсолютно уверен в своей правоте, иначе ни за что бы не заговорил со мной на эту тему.

Что ж, я сам виноват, давно уже пора, думать тем местом, которым положено, а не тем, на котором сидят, и следить, чтобы кулон не выбивался из-под рубашки. Всегда нужно быть на полшага впереди других, иначе тюрьма обеспечена.

— Доиграешься, — повторил учитель с каким-то ужесточением в голосе. — Догадался я, догадаются другие, — я молчал. — Не думай, я не собираюсь бежать в милицию и докладывать, просто больно смотреть, как парень, у которого в голове далеко не пусто, спускает свою жизнь в канализацию.

Да что он знает о моей жизни?

Меня почему-то накрыло волной злобы.

— Моя жизнь и есть канализация, — огрызнулся я, резко высвобождая кулон из его руки, так что чуть не порвал цепочку.

— Я за тебя боюсь.

В его голосе не было ни ответной злобы, ни раздражения. Он не врал, ему действительно было меня жалко. А мне вдруг стало обидно. Я еще жив, не надо меня жалеть, жалость — худшее из всех чувств.

— Не волнуйтесь за меня, Алексей Дмитриевич, — попросил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я сам со всем справлюсь.

— Если тебе нужна помощь… — начал было он, но я не дал договорить.

— До свидания. Спасибо. Не нужно, — и выскользнул за дверь.

Уйти было наилучшим выходом, не хватало еще проболтаться о чем-нибудь. Или начать жаловаться, как паршиво у меня на душе. В любом случае, мое душевное состояние никого не касается.

А душе действительно было мерзко. Отвратительно, когда тебя жалеют. Тогда волей-неволей начинаешь жалеть сам себя и превращаешься в ноющую субстанцию, из которой очень сложно снова принять осмысленную форму.

Неужели я так ничтожен, что заслуживаю жалости? Одни боятся, вторые ненавидят, третьи жалеют — красота, да и только. Интересно, меня хоть кто-нибудь любит?

Впрочем, вопрос риторический.

Домой я приехал в ужасном настроении, открыл дверь своим ключом и тут же чуть не упал, споткнувшись о новые пустые бутылки у порога. Так, похоже, Вадим снова решил сегодня не ходить на работу. Да уж, вот кому требовалась жалость и помощь побольше, чем мне.

Хороший же мужик был, с тоской подумал я. Похоже, доктора не врут, что обильные дозы алкоголя начисто стирают личность.

Я махнул рукой на Вадима и на всю сегодняшнюю ситуацию в целом и пошел к себе.

Я уже хотел войти в свою комнату, когда услышал голоса, доносящиеся из спальни. Два голоса: женский и Вадима. Женщина что-то щебетала, Вадим пьяно смеялся. Я замер, кулаки так и сжались. Видел я тех особ, даже можно сказать особей, с которыми в последнее время общался Вадим, но он никогда не приводил их домой, в квартиру моей матери!

Спокойно. Я несколько раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Он теперь свободный человек и пусть себе занимается, чем хочет, с кем хочет и когда хочет. 'Но только не ЗДЕСЬ!' — отчаянно завопила часть меня, но я заставил ее заткнуться.

Мне чудовищно хотелось распахнуть ногой дверь и врезать Вадиму по давно не бритой челюсти, но, в конце концов, мы оба прописаны в этой квартире, у нас равные права, хотя я никогда не использовал квартиру матери для таких занятий…